Сейчас важность представлял собой не Бен, а ее связь с тем мигом. Она рассказала Крису, что до сих пор хранит пожелтевшую страничку из блокнота, на которой записала перевод тех ста строк, начиная с «Primus amor Daphne Phoebi», что это первое знакомство с Дафной и Аполлоном потрясло ее до самой глубины души, сразило наповал, заставило волосы встать дыбом, на миг вырвало душу из тела (обо всем этом она рассказывала Крису и раньше, но всегда сквозь завесу иронии и самоуничижения — с такой истовостью она еще никогда и ни с кем не делилась самым задушевным). Мимо пролетали чахлые деревца на разделительной полосе, а она рассказывала Крису, что перевела «in frondem crines, in ram os bracchia crescunt» как «в листву ее волосы выросли, руки же в ветви», причем эти самые выросшие волосы приобрели несколько неприличный оттенок, потому что именно тогда с ее телом, как и с телами ее одноклассников, и происходили такие вот изменения. Руки казались макаронинами, которые становятся все длиннее. Да и с волосами дела обстояли странно: про одни говорить принято, про другие — нет. Она тогда еще не успела привыкнуть к собственному запаху. Тело преобразилось, вернее, преображалось, а поскольку то было первое ее столкновение с пубертатом, ничто не мешало думать, что за этим последует новое превращение — в существо иного вида. Эвфемизмы, использовавшиеся на уроках сексуального воспитания, создавали своего рода противоток, пытавшийся сладить с тем, что лилось из песен, телевизора, ртов одноклассников, — она, помнится, тогда отметила, на какие четыре буквы заканчивается последнее латинское слово, которое она перевела самым что ни на есть безобидным глаголом. Помнилось, что в наблюдении этом было что-то бунтарское и притягательное: сколько в языке слоев и сколько мятежного духа. А может, именно это и заставило мир остановиться и застыть в безупречной словесной структуре текста.
А еще, читая этот фрагмент, она вдруг ощутила, что освоила язык. Да, латынь — штука сложная, тут и говорить не о чем. Распутывать синтаксис, не руководствующийся никаким порядком слов, порой было все равно что лезть по отвесной скале, порой — что сгонять в птичник безголовых кур. Она уже не помнила, что тогда стало толчком: «arce» в 467-й строке, которое вообще-то представляло затруднение в силу своего сходства со словом «arcus» — «лук», хотя на деле являлось вариантом «агх» — «гребень холма», или то, что она сумела понять: «leves» — это вариант «levis» — «свет», а не «levis» — «гладкий», потому что первое «е» в краткой форме, но язык вдруг начал ей поддаваться, его тонкие шестеренки и пружинки заработали сами по себе, а глаза теперь бежали по строкам почти без всякого усилия.
Во Флориде стоял январь. На тайваньских вишнях, которые посадила мама, распускались жаркие розовые соцветия. В доме она была одна — Клэр в колледже, отец наверняка в лаборатории, мама тоже, скорее всего, в клинике или уехала по делам — за продуктами, на маникюр с подружками, хотя Тесса, наверное, зря проводила сравнение между пышными цветами на заднем дворе и свирепым оттенком фуксии, в который Шерил иногда красила ногти. В любом случае Тесса наверняка была в доме одна, потому что устроилась в гостиной — на нейтральной территории, где не чувствовала бы себя так вольготно, будь кто-то из родителей дома, потому что за переводом она любила расположить словари и грамматики на полу, вот и растянулась перед широкими окнами, из которых открывался вид на задний двор (газончик с уклоном, вырвиглазного цвета фуксия, гладкая поверхность пруда, иногда шедшая рябью при дуновении ветра).
Нежная пастель из цветов, отблески света на пруду, пальцы вцепились в длинный ворс ковра, будто для устойчивости — словно душа вылетела за пределы тела, хотя Тессе это больше напоминало слияние, чем расставание, — так птица сливается с воздухом в первом полете, так малый ручей впадает сперва в пруд, потом в реку Сент-Джон, а там и в море — получается, что пруд часть того же водного пространства, что и океан. Холодок, пробегавший по предплечьям, легкость, будто от гелия, возвещавшая: тебе предстала красота, были — Тесса это чувствовала — как-то связаны с эмпатией, размытием границ собственной личности, слиянием ее сознания с неизмеримо более емким резервуаром, заполненным другими. Да, сознание тоже стихия, вроде воздуха или воды, и в нем она растворялась — не только в сознании Овидия, но и в сознании бессчетных других людей. Это мистическое переживание так потрясло Тессу, что, когда Дафна внезапно пустила корни и обросла листвой, ей это показалось совершенно логичным.
— Тогда я и поняла, что не буду врачом, — поведала она Крису.
А потом добавила, что любит Бена, «но ты должен понять, что это для меня означает». У нее сложилось ощущение, что Бен понимает ее любовь к поэзии — животную тягу, которая таилась за всеми этими научными штудиями, терминологией, эрудицией. Впрочем, история, которую она рискнула рассказать Бену, история, которую он в состоянии был понять, отличалась от той, которую она могла предъявить Крису.
