Крис закурил еще одну сигарету и стал продираться сквозь сорняки. Все три овечки посмотрели на него томными глазами своей матери. Диана и ее родители решительно воспротивились, когда он предложил, чтобы Чернушка несла обручальные кольца, что было логично, поскольку речь шла о свадьбе на двести пятьдесят человек в Хедсор-хаузе, в роскошном стеклянном павильоне. Отец Дианы торговал акциями еще до того, как торговля акциями стала приносить колоссальные прибыли, и продолжал торговать акциями, когда в восьмидесятые она стала эти прибыли приносить. Крис, которому страшно хотелось забыть о собственном происхождении, позволил сделать себя пешкой в этой игре, игрушкой, статус которой определялся его оксфордской родословной, тем, как далеко он сумел уйти от своих скромных корней. Ее семья и их деньги поглотили его целиком. Только любовь к Тессе слегка ослабила мертвую хватку на его детстве.
Черные бараны встречаются куда чаще черных овец, так что Чернушка была подлинной диковинкой. Чернушка, Чернушка. Очень он любил Чернушку. Когда она разродилась, они без всякого удивления обнаружили, что ягнята ее покрыты мягким белым пушком. Темная шерсть — рецессивный ген. Они с матерью много лет не разговаривали, а потом она позвонила сказать, что Чернушка умерла. Он помог похоронить ее в нескольких метрах от того места, где сейчас сидел. Жаль, что Тесса так и не познакомилась с Чернушкой. Они бы наверняка друг другу понравились.
Крис затушил окурок и посмотрел на овечек, так и не придумав, что ему делать дальше.
Начал он с низовых сорняков. Мокрица. Портулак. Белокудренник. В сарае стояла тяпка, но он решил, что справится и руками. Солнце скатилось к самому горизонту, однако в сером свечении сумерек все еще различались очертания стеблей. Сорванные сорняки он бросал в тачку. Старался не вырывать цветы. С высокими — коммелиной, галинсогой, амарантом — все оказалось проще. Радуясь, что столько играл в теннис, он припадал к самой земле, покрываясь лигнином, почвой, лепестками, корневищами. Одежда на нем была чужая — мать сохранила часть отцовских вещей, в том числе и прорезиненную куртку, так что Крис облачился в обтрепанные штаны и рубаху. Этим одежкам конец, хотя от них и пахнет древними деревянными ящиками комода и отцовским потом, настоянным за много десятилетий, — пахнет детством. В садовом фонаре перегорела лампочка, новую он не нашел, поэтому, когда стемнело, прикрепил к старой шляпе фонарик наподобие шахтерской блендочки. С толстыми стержневыми корнями все оказалось сложнее, они не поддавались, а если выходили, то тянули за собой корни цветов. Приходилось их аккуратно обкапывать тяпкой и уговаривать, убеждать, что в другом месте им будет только лучше. Нужно было, чтобы они сами захотели наружу. Он представил себе, что играет с ними в такую игру — убеждение. А корни у некоторых уходили вглубь сантиметров на тридцать. Он каждому нашептывал, как замечательно ему будет на поверхности, — там можно впивать солнечные лучи, освободившись от земляной удавки, листья с ними, корнями, обошлись не по справедливости, систематически их подавляли и загоняли вглубь в течение всего их единого процесса эволюции. Крис сообщал им, что сорняк — тот же цветок, но выросший не на месте. Втирался в доверие. Лгал, орудуя тяпкой, причем орудовал нежно, будто подбадривал, а потом грузил их в тачку рядом с родичами, в непроглядно черной ночи, выдернув предварительно из родного ложа.
В хоспис Крис вернулся на следующий день ранним утром; Элизабет опять сидела за стойкой регистратуры. Закончив прополку, он вытер пыль в доме, а потом уснул прямо в перепачканной отцовской одежде. К регистратуре он подошел уже в собственных вчерашних брюках и блейзере, выложил на стойку медицинское завещание и спросил, может ли перевести мать на домашний режим с сестринским сопровождением. Элизабет явно удивилась, но потом ответила, что сейчас же начнет оформлять документы. Крис попросил разрешения пока погулять с мамой по саду.
Когда медсестра отключила Дороти от капельниц, помогла усадить ее в коляску и прикрепила мочеприемник с катетером к бедру, Крис действительно прокатил ее по саду, где росли дивные японские клены. А потом подписал бумагу, согласно которой хоспис переводил его мать из статуса постоянного пациента в надомный статус; по тому же документу Крис брал на себя всю ответственность за ее состояние.
Родительская постель, в которой лежала одна лишь Дороти, казалась огромной. Крис подпер мать подушками, чтобы легче было дышать, ноги накрыл любимым шерстяным одеялом из «Саутдауна». Между ее ногами и изножьем кровати осталось очень много места, — Крис вспомнил, что однажды видел, как родители спят в этой постели, как им там вдвоем тесно. Дороти дышала глубоко и медленно, и каждый ее вдох казался ему последним. Нервы у Криса были на пределе.
— Мам, — звал он время от времени, только чтобы убедиться, что она еще жива.
Она кивала или издавала тихий-тихий звук.
