Крис понятия не имел, сколько ей осталось, понимает ли она, что дома. Полагал, что отсутствие антибиотиков ускорит процесс, одновременно переживал за все предсмертные телесные трудности, предсказать которые был не в состоянии. Он с утра ничего не ел, его подташнивало, очень хотелось выпить, но спиртного в доме не водилось. Так и подмывало кому-нибудь позвонить, однако он удовольствовался тем, что сел у самой постели на домодельный деревянный стул и попытался сохранять спокойствие, хотя каждый мамин вздох растягивался до бесконечности. Прошел примерно час, она начала постанывать, кривиться. Сознание прояснилось.
— Крис, Крис… больно.
— Знаю, мам. Коннор скоро приедет.
— Мы дома?
— Да.
— Я так и думала.
Сил содрогнуться у нее не было, вся боль обозначилась на лице — оно сморщилось, исказилось. Крис начал тревожиться. Повинуясь некоему инстинкту, придвинул стул ближе к кровати. Рука матери выпросталась из-под одеяла, отыскала его руку. Еще час они просидели так: он держал ее руку, с которой так и не сняли браслет хэмпширского хосписа, она дышала и постанывала. Пели птицы. Время ширилось.
— Щеглы, — с трудом выговорила Дороти.
Когда Крис почувствовал, что мама, похоже, задремывает, снаружи раздался скрип автомобильных шин. Он открыл, мимо него прошел Коннор с медицинским чемоданчиком.
Он привез упакованный обед из столовой хосписа, порцию для Криса, другую для Дороти, и еще бумаги, которые Крис должен был подписать. Показал, как дробить таблетки морфина и растворять их в воде, выдал написанный от руки график приема. Также прибыли капсулы клетчатки, слабительное, судно, запас постельного белья, книжка с инструкциями. Коннор сказал, что снова приедет завтра на всю середину дня, чтобы Крис съездил в Оксфорд за вещами.
Прежде чем стемнело, Крис отыскал в мешке у сарая злаковую смесь, покормил овечек. Шершавые языки и запах ланолина от шкуры воскресили совсем давние детские воспоминания, те накрыли его с головой; он то и дело осознавал, что задыхается, — вспоминать детство все равно что тонуть, подумал он. Все отягощалось затрудненным дыханием матери, дребезгом у нее в груди, четким ощущением, что в легких скапливается жидкость. Солнце, скатываясь вниз, просеивалось сквозь облака, чувство одиночества и краха приобрело остроту, какой он не припоминал, с которой не справлялся. Он долго просидел на деревянном стуле рядом с Дороти, во мгле, составляя короткое сообщение Тессе, вслушиваясь в медленное тяжелое дыхание — вздох мог растянуться на полминуты или даже на минуту, каждый отвлекал его, будто бы задавая вопрос: это последний? Он сочинял текст, и лицо его мерцало во тьме.
Тесса не прочитала ни одного сообщения Криса с тех пор, как прилетела в Италию, но это высветилось на экране, и она волей-неволей увидела начало:
Открыла она его не сразу, однако откровенно официальное обращение вдруг навело ее на мысль, что он пересмотрел свою позицию. Она сидела рядом с датчанкой, летевшей в Лондон по приглашению сестры, — та надеялась с ней помириться после долгих лет отчуждения. Сестра ее преуспела на поприще какого-то бизнес-консультирования и перебралась в Англию, теперь у нее двое детей и муж, тоже весьма преуспевающий, и пять лет назад она оборвала с Исильдой все отношения.
— Первая ваша ошибка заключается в том, что вы летите в Лондон, — наставляла соседку Тесса. — Если ей нужно ваше прощение, она сама к вам приедет.
Тесса дала Исильде свой номер телефона, потому что, если честно, та казалась совершенно безнадежной. Сестра из нее веревки вить будет.
Что до сестры самой Тессы, та ей так и не ответила — возможно, это повлияло на мнение Тессы о склонной к лаконизму лондонской сестрице Исильды. При этом события последних двух недель сильно возвысили Тессу в собственном мнении. Забрав сумку и сойдя на трап самолета в обществе других пассажиров, по преимуществу британцев и датчан, она позволила себе ощутить на один миг беспримесное блаженство, вспоминая бессонницу и отчаяние, которые погнали ее в Италию, страх, головную боль и ногти, обгрызенные едва ли не до кутикул.
До точки ясности она пока не добралась, об этом и помышлять-то было рано, и отчетливым о том напоминанием стали другие сообщения в телефоне, которые она только сейчас просмотрела: одно из них от управляющей компании, которая первого апреля не получила от нее арендную плату. Сегодня было уже пятое.
