А он, Жан? Он пользуется своим телом как вешалкой на колесиках, на которую вешает свои рубашки, брюки и пиджаки.
Я встала, он пошел за мной – я влепила ему пощечину. Жжение в ладони, как будто я схватилась за что-нибудь горячее.
– Ты что?.. – сказал он. – Что с тобой?
Я дала ему еще одну пощечину. Острая боль в пальцах, как от горячих углей.
– Перестань думать! Чувствуй!.. – крикнула я.
Я подошла к проигрывателю и поставила «Либертанго». Аккордеон – как удары бича, щелчки хлыста, треск сучьев в огне. Пьяцолла и скрипки, хмельные, сорвавшиеся с цепи.
– Нет, я… не могу.
– Можешь! Танцуй! Танцуй то, что ты сейчас чувствуешь! Что ты чувствуешь?
– «Что, что»! Злость! Ты ударила меня, Манон!
– Вот и танцуй злость! Выбери себе в этой музыке инструмент, отображающий твое чувство, и следуй ему! Держи меня так, как ты на меня злишься!
Не успела я это произнести, как он схватил меня и прижал к стене, как в тисках держа мои поднятые руки. Скрипки исступленно пели.
Мы танцевали голыми; он выбрал рупором своих чувств скрипки. Его злость превратилась в вожделение, потом в нежность, а когда я стала кусаться, царапаться и сопротивляться его желанию вести меня – тут мой любовник стал тангеро. Он вернулся в свое тело.
Слившись с ним в танце, в котором он выражал все, что испытывал ко мне, я видела, как двигаются наши тени на стене лавандовой комнаты. Они танцевали в оконной раме, танцевали как одно существо, а кот Кастор наблюдал за нами со шкафа.
С этого дня мы часто танцевали танго, сначала голыми, потому что так было легче раскачиваться, двигаться, останавливаться. Мы танцевали, каждый держа руку на левом боку. Потом меняли позы, прижав руки к правому боку.
Танго – это детектор лжи. Оно не только раскрывает твои проблемы, твои комплексы, но и выявляет сильные стороны, которые ты скрываешь от других, чтобы не обидеть их. И оно показывает, чем могут быть друг для друга двое, как они слышат друг друга. Если один предпочитает слышать только себя, то он возненавидит танго.
Жану поневоле приходилось чувствовать, он уже не мог прятаться от танца за какими-то абстрактными идеями. Он чувствовал меня. Мою грудь, каждый волосок на моем лобке. Никогда еще не ощущала я свое тело так отчетливо, никогда не чувствовала себя женщиной так остро, как в те часы, когда мы с Жаном танцевали, а потом любили друг друга на диване, на полу, сидя на стуле, по всей квартире. «У меня такое чувство, – сказал он, – как будто я – родник: когда ты рядом, я бью прямо из тебя, но, как только ты уходишь, я иссякаю».
