Они украдкой, исподлобья наблюдали за парами. Через какое-то время Эгаре указал подбородком на одну женщину, на вид лет пятидесяти, которой, однако, могло быть и под семьдесят. Черные волосы с проседью, туго завязанные узлом на затылке, как у танцовщицы фламенко. Очень хорошее танцевальное платье. Три обручальных кольца на одном пальце. Она держалась как балерина – стройная и гибкая, но при этом крепкая, как молодая ветка ежевичного куста. Блестящая танцовщица, точная и уверенная в движениях и при этом настолько мягкая, что, порхая вокруг неподвижности или робости своих партнеров и маскируя их неумение своей грацией, она создавала впечатление легкости и непринужденности их дуэта.
– Вот ваша партнерша, Жордан.
– Эта?.. Нет, она слишком хорошо танцует. Я боюсь!
– Вот и запомните это чувство. В один прекрасный день вы захотите об этом написать, и вам очень пригодится воспоминание о том, как вы «танцевали страх».
Пока Макс, движимый храбростью отчаяния, пытался привлечь к себе взгляд «ежевичной королевы», Жан неторопливо направился к стойке бара и попросил налить себе глоток пастиса со льдом. Он был… взволнован. Да, по-настоящему взволнован.
Как будто ему предстояло через минуту выйти на сцену.
Как его колотило перед каждой встречей с Манон! Его трясущиеся пальцы превращали бритье в кровавую резню. Он никогда не знал, что ему надеть, хотел казаться сильным, стройным, элегантным и в то же время небрежно-невозмутимым. Он тогда начал бегать и заниматься атлетикой – чтобы понравиться Манон.
Он сделал глоток пастиса.
– Grazie[43], – сказал он интуитивно.
– Prego, Signor Capitano[44], – ответил маленький круглый усач за стойкой на певучем неаполитанском наречии.
– Вы мне льстите. Я не настоящий капитан…
– О, еще какой настоящий! Кунео знает, что говорит.
Из динамиков понеслась бойкая популярная музыка.
Эгаре видел, как «ежевичная королева», сжалившись над бледным, но храбро вскинувшим голову Максом, милостиво позволила ему вывести ее на середину зала. Всего через несколько шагов она мгновенно превратилась в императрицу; с Максом, который еще секунду назад беспомощно висел на ее руке, тоже произошла внезапная метаморфоза: сняв наушники, он отшвырнул их в сторону. Он словно вдруг вырос на несколько сантиметров, плечи его стали шире, грудь выгнулась, как у тореадора.
Она метнула в Эгаре короткий взгляд своих ясных голубых глаз. Взгляд был молодым, глаза старыми, а тело пело по ту сторону всех временны́х границ сладкую, щемящую песнь танго. Эгаре была знакома «saudade»[45] – мягкая, согревающая тоска обо всем и ни о чем.
Нужно внести ее в энциклопедию чувств.
П. Д. Олсон подошел к стойке. Как только его ноги переставали танцевать, он вновь становился похож на старика.
– То, чего не можешь объяснить, нужно танцевать, – пробормотал Эгаре.
– А то, чего не можешь выразить устно, нужно записывать, – откликнулся старый романист.
Оркестр заиграл «Por una cabeza», ежевичная танцовщица, припав к груди Макса, шепотом произнесла какие-то заклинания и незаметно подкорректировала рукой, ногой и бедрами его позицию. Через минуту все выглядело так, будто это он вел ее, а не она его.
Жордан танцевал сначала с широко раскрытыми глазами, потом, подчинившись отданному шепотом приказу, потупил взгляд. Вскоре они уже производили впечатление спевшейся, вернее, «станцевавшейся» любовной пары.
Олсон кивнул Кунео, круглому бармену, который тоже направился на танцевальную площадку, где тоже мгновенно преобразился: стал легким и необыкновенно галантным в своих скупых движениях, исполненных почтения к партнерше. Та была выше его, что, впрочем, не мешало ей прижиматься к нему самым беззастенчивым образом.
Олсон вдруг доверительно склонился к Эгаре:
