Когда они добрались до судна, Кунео произнес хриплым голосом:
– Спасибо… за гостеприимство. Я сейчас соберу свои пожитки и уйду, с твоего позволения, Джованни Пердито.
– Не вижу повода переходить на официальный тон и тем более нестись куда-то на ночь глядя, Сальво, – небрежно ответил Эгаре.
Он полез по штормтрапу на борт. Кунео нерешительно последовал за ним.
Когда они спустили флаг на баке, Эгаре вдруг тихо рассмеялся:
– Необъятная
Кунео неуверенно ответил:
– Ну… представь себе тройной подбородок… на заднице.
– Нет, уж лучше я не буду представлять себе эту душераздирающую картину… – сказал Эгаре и, не выдержав, громко расхохотался.
– Ты не понимаешь всей серьезности проблемы, – возмутился Кунео. – Представь себе – любовь всей твоей жизни оказывается миражом. С лошадиным задом, с лошадиной челюстью и с мозгом, явно пораженным кенофобией.
– Это страх пустого пространства? Жуть.
Они робко улыбнулись друг другу.
– Любить или не любить – это должно быть как кофе или чай: нужно, чтобы можно было самому выбирать. Иначе как нам освободиться от всех наших умерших и потерянных женщин? – тихо, с отчаянием в голосе, произнес Кунео.
– А может, нам и не надо освобождаться?
– Ты думаешь? А что же тогда? Ну, хорошо, не освободиться, а… что? Чего они хотят от нас, те, кого мы потеряли?
Это был вопрос, ответ на который Эгаре искал все эти долгие годы.
До сегодняшнего дня. Сегодня он наконец нашел его.
– Мы должны носить их в себе. Вот и все. Мы носим в себе всех наших умерших и дорогих нам людей. Только они и придают нам целостность. Как только мы начинаем забывать их или вытеснять из сознания, мы… и сами перестаем существовать. – Жан посмотрел на Алье, мерцающую в лунном свете. – Всех наших любимых. Всех умерших. Всех, кого знали или встречали. Они – реки, питающие море нашей души. Если мы откажемся их помнить, это море иссякнет.
Он вдруг ощутил острое желание хватать жизнь обеими руками, пока время не помчалось еще быстрее. Он не хотел больше мучиться жаждой, он хотел быть свободным и безбрежным, как море, полноводным и глубоким. Его обожгло тоской по друзьям. Ему захотелось любить. Вновь ощутить в себе Манон, почувствовать, как она колышется в нем бессонным прибоем, как она сливается с ним. Манон изменила его навсегда – к чему отрицать это? Благодаря ей он стал тем мужчиной, которому Катрин позволила приблизиться к себе.
Жан Эгаре вдруг отчетливо осознал, что Катрин никогда не займет место Манон.
Она заняла свое собственное место.
Не более и не менее почетное – просто другое.
Ему вдруг так захотелось показать Катрин все свое море!
Они молча смотрели, как Макс и Элайя поцеловались.
Жан знал, что они больше не будут говорить о своих обманах и иллюзиях. Все самое главное уже было сказано.
Прошла неделя.
Они постепенно, исподволь, на ощупь, осторожно ознакомили друг друга с главными вехами своей жизни. Сальваторе, «наглая рожа», – плод мимолетной преступной связи его матери, уборщицы, с женатым учителем. Жан – дитя строптивой любви между ремесленником, типичным представителем прекариата, и аристократкой с университетским образованием. Макс – последняя попытка протухшего брачного союза между бывшей конформисткой и разъеденным несбывшимися мечтами и горькими разочарованиями мелким лавочником.
Они продавали книги, устраивали чтения для детей, оплатили романами услуги настройщика пианино. Они пели и смеялись. Жан позвонил родителям. Потом набрал номер консьержки дома № 27. Но никто не ответил, хотя он насчитал двадцать шесть гудков.
Отца он спросил, что тот чувствовал, когда вдруг неожиданно превратился из любовника в отца.
Жоакен Эгаре непривычно долго молчал. Потом Жан услышал сопение и шмыгание носом.
– Ах, Жанно… Стать отцом – это… все равно что подвести черту под своим собственным детством, раз и навсегда перевернуть эту страницу. Ты как будто только в этот момент понимаешь, что значит быть мужчиной. На тебя вдруг нападает страх, что теперь все твои слабости вылезут наружу, потому что отцовство потребует от тебя больше, чем ты можешь… Я постоянно испытывал потребность заслужить твою любовь. Потому что… я так любил тебя!.. Так любил…
После этого они оба засопели и зашмыгали носом.
– Послушай, Жанно, а чего это ты вдруг спросил об этом? Не хочешь ли ты сказать, что ты…
– Нет.
Слезы, выплаканные на берегу Алье, словно расчистили в нем место. И в это освободившееся пространство он мог теперь поместить запахи. Прикосновения. Любовь своего отца. И Катрин.
Ко всему этому он мог присовокупить и симпатию к Максу и Кунео, и красоту этой земли. Под обломками печали он обнаружил в себе место, где могут жить бок о бок умиление и радость, нежность и осознание того, что для многих ты – человек, достойный любви.
