Тем временем, пройдя по Центральному каналу, они достигли Соны, где попали в сильную бурю.
Черное, грохочущее, распоротое молниями бургундское небо тяжело нависло над землей между Дижоном и Лионом.
Царивший внутри «Лулу» мрак, напоминавший темное чрево кита, поглотившего пророка Иону, освещали фортепианные концерты из произведений Чайковского. Макс, отважно цепляясь ногами за пианино и не обращая внимания на бортовую качку, наяривал баллады, вальсы и скерцо.
В таком сопровождении Эгаре Чайковского еще не слышал: под завывания ветра, упирающегося в борт и толкающего «Лулу» к берегу, под стоны и уханье судового дизеля и под скрип балок. С полок сыпались книги; Линдгрен лежала под привинченным к полу диваном, Кафка, прижав уши, с тревогой следил за падающими книгами из дыры в обшивке кресла.
Когда они вошли в Сей, приток Соны, Жан Эгаре увидел впереди стену из молочных облаков, напоминающих клубы пара в прачечной.
Эгаре чувствовал запах наэлектризованного воздуха, запах вспененной зеленой воды, ощущал мозолистыми ладонями сопротивление штурвала, и ему все это очень нравилось. Ему нравилось жить!
Он наслаждался – даже штормом.
Пять баллов по шкале Бофорта.
Боковым зрением, в промежутке между двумя огромными волнами, он увидел женщину. В дождевике, с огромным зонтом в руках, наподобие тех, с которыми ходят лондонские биржевые маклеры, она смотрела поверх гнущегося под натиском шквалистого ветра камыша. Подняв руку для приветствия, она вдруг расстегнула молнию своего дождевика, сбросила его с себя, повернулась спиной к воде, раскинула, как крылья, руки, уподобившись бразильской статуе Христа на горе Корковадо, и, сжимая в правой раскрытый зонт, упала навзничь в кипящую реку.
– Что за черт?.. – пробормотал Эгаре. – Сальво!.. Женщина за бортом!.. Справа по борту!.. – заорал он через секунду.
Итальянец выскочил из камбуза как ошпаренный.
– Che?[58] Ты что, пьяный? – крикнул он.
Эгаре показал на тело, качавшееся на волнах, как на качелях. И на зонт.
Неаполитанец уставился на воду. Зонт пошел ко дну.
На щеках Кунео играли желваки.
Наконец он схватился за канаты и спасательный круг.
– Ближе! – крикнул он. – Массимо! Брось свое пианино! Ты мне нужен! Сию секунду! Subito![59]
Пока Эгаре направлял судно к берегу, Кунео привязал к канату спасательный круг, подошел к релингу и, крепко упершись в палубу своими короткими узловатыми ногами, швырнул его за борт. Потом протянул Максу канат со словами:
– Когда я крикну – тащи! Только тащи как следует, изо всех сил, понял?
После чего снял свои начищенные ботинки и ласточкой прыгнул в воду.
Молнии одна за другой раскалывали небо.
Макс и Эгаре смотрели, как Кунео энергичными движениями кролем плывет по кипящей воде.
– Oh fuck! Fuck! Fuck! – бормотал Макс.
Он закатал рукава куртки и снова взялся за канат.
Загремела в клюзе якорная цепь – Эгаре отдал якорь.
Судно крутилось на волнах, как белье в стиральной машине.
Кунео доплыл до женщины и обхватил ее одной рукой.
Эгаре с Максом подтащили их к борту и подняли на палубу. С усов Кунео капала вода, а треугольное лицо женщины кудрявыми водорослями облепили мокрые рыжие волосы.
Эгаре поспешил в рубку.
Он уже включил рацию, чтобы вызвать скорую помощь, но тут Кунео положил ему на плечо тяжелую мокрую руку:
– Не надо! Она не хочет. Обойдемся без врача. Я все сделаю. Ее сначала нужно растереть и согреть.
Эгаре не стал возражать.
Впереди из тумана проступали очертания марины Кюизери. Эгаре направил «Лулу» в гавань. Вдвоем с Максом, мгновенно промокнув до нитки под дождем и ветром, они пришвартовали судно к понтону.
– Надо валить на берег! – крикнул Макс сквозь свист и вой ветра. – Иначе нас тут так растрясет – неделю блевать будем!
– Я не могу оставить книги и кошек! – крикнул Эгаре в ответ, захлебываясь от воды, которая заливала ему лицо, шею, струилась по рукам. – К тому же я – capitano, а значит, не могу покинуть свое судно.
– Вас понял, командир! Тогда я тоже остаюсь.
Судно заскрипело, словно в знак презрения к этим двум сумасшедшим.
Кунео тем временем освободил «утопленницу», с лицом в форме сердечка, от ее мокрых одежд и уложил в каюте Эгаре в чистую постель. Она лежала голая под целой горой одеял, и глаза ее выражали радость и умиротворение. Кунео переоделся в белый спортивный костюм, придававший ему несколько нелепый вид.
Стоя на коленях перед кроватью, он ложка за ложкой вливал ей в рот провансальский писту[60]; чесночно-миндально-базиликовый крем, с которым его обычно едят, он положил прямо в чашку и залил прозрачным овощным супом.
Она улыбалась ему.
– Значит, Сальво. Сальваторе Кунео. Из Неаполя, – подытожила она. – А я – Саманта.
– И при этом очень красивая, – сказал Сальво.
– Правда, там страшно? – спросила она, когда вошли Эгаре с Максом. – Просто жуть!
У нее были большие синие глаза.
– Ну что вы! – поспешил успокоить ее Макс. – Э-э-э… А что вы имеете в виду?
– Ерунда! Небольшой дождь. Повышенная влажность, – прибавил Кунео.
– Я мог бы что-нибудь почитать вслух, – предложил Эгаре.
– Можно что-нибудь спеть, – вставил Макс. – Хором.
