Лавандовая комната полностью

Конечно же, это было просто совпадение, но в тот самый миг солнце вдруг выглянуло из-за двух громад облаков и узкий луч, словно перстом, коснулся лица Сами – и ее глаза вспыхнули, как две горящие свечи.

Ее лицо оживилось.

– Да, – тихо ответила она. – Да, – повторила она громче. – Да! – воскликнула она, смеясь и плача, и вскинула руки вверх. – Я хотела этой книгой позвать своего мужчину, Жанно! Того, который меня любит – где-то там, в области солнечного сплетения. Я хотела, чтобы он меня нашел, чтобы он меня искал, чтобы я ему снилась, потому что все, что есть во мне, для него – радость, а то, чего во мне нет, ему не нужно. Но, понимаешь, Жанно…

Она все еще плакала и смеялась одновременно.

– Нашел меня ты. А ты – не он.

Она отвернулась.

– Он – это вон тот тип в цветастом фартуке, с аппетитными круглыми мускулами. И с усами, которые будут меня щекотать. Ты привел его ко мне. Ты и мои «Огни». Каким-то мистическим путем.

Жану передалось ее веселье. Она права: как ни мечтасмагорически это звучит – это и в самом деле он прочел «Огни», он причалил к берегу в Сепуа, он встретил Сальво, а оттуда они – presto[62] – устремились прямо к цели и благополучно достигли ее.

Сами размазала слезы по щекам.

– Я должна была написать эту книгу. Ты должен был ее прочитать. Ты должен был испытать и пережить все, о чем рассказал мне, чтобы наконец сесть на свою «Лулу» и поплыть куда глаза глядят. Давай будем в это верить, хорошо?

– Конечно, Сами. Я твердо в это верю. Есть книги, которые написаны для одного-единственного человека. «Огни» были написаны для меня. – Он собрался с духом. – Я прожил все эти годы и выжил только благодаря твоей книге! – признался он. – Я понимал все твои мысли. Ты как будто знала меня еще до того, как я сам себя узнал.

– Жан, это так приятно – слышать то, что ты говоришь, что даже страшно! Это самые прекрасные слова, которые я когда-либо слышала!

Она обняла его и стала целовать – в одну щеку, в другую, в лоб, в нос, приговаривая:

– Но скажу тебе честно: чтобы я еще раз когда-нибудь стала писать книги-заклинания – да никогда в жизни! Ты знаешь, сколько я ждала? Больше двадцати лет, черт побери!.. Ну ладно, извини, мне надо идти: целовать своего мужчину, и не просто целовать, а по-настоящему. Это заключительный этап эксперимента. Если ничего не получится, то сегодня вечером я буду немного не в настроении.

Она еще раз крепко прижала к себе Жана.

– Ой, как страшно! Но как хорошо! Я живу! Ты ведь тоже? Ты чувствуешь это?

Она скрылась в «книжном чреве».

– Са-а-альво! Ты где? – услышал Жан и с удивлением заметил, что и в самом деле «чувствует это».

И это было грандиозное чувство.

Париж, август 1992 г.

Ты спишь.

Я смотрю на тебя, и мне уже не стыдно, как раньше, – так, что хотелось провалиться под землю. За то, что мужчина для меня никогда не будет всем. Я больше не упрекаю себя за это, как делала все жгуче-синие летние месяцы последних пяти лет. Вместе мы провели не так уж много дней – если подсчитать, дорогой Жан Вороново Крыло, получается полгода, шесть месяцев, когда мы дышали одним и тем же воздухом, сто шестьдесят девять дней, ожерелье из ста шестидесяти девяти жемчужин-воспоминаний.

Но дни и ночи вдали от тебя – в немыслимой дали, словно на другой планете! – когда я думала о тебе и радовалась предстоящей встрече с тобой, тоже много значат. Можно считать день за два или даже за три. В радости и в сознании вины. Если так смотреть, то получается не пять, а пятнадцать лет – несколько жизней. Сколько вариантов этих жизней я проживала в мечтах!..

Я часто спрашивала себя: «Может, я неправильно поступила? Сделала неверный выбор? Может, у меня была бы „правильная“ жизнь, с одним Люком или с кем-нибудь другим? Или у меня были в руках все шансы, а я их бездарно упустила?»

Но искусство жизни не знает понятий «правильно» или «неправильно».