Последнее слово стало самым любимым новым словом Сами.
– Мы все живем в мечтасмагории, – сказала она, – причем каждый в своей.
– Эта Рона, мягко выражаясь, – настоящий кошмар! – сказал Макс, указывая рукой на атомную электростанцию. Семнадцатую по счету, с тех пор как в Лионе Сона влилась в Рону.
Быстрые реакторы перемежались виноградниками и автомагистралями. Кунео перестал удить рыбу.
Они обследовали книжные катакомбы Кюизери три дня. И вот теперь приближались к Провансу. Вдали, в районе Оранжа, уже показались известковые горы, величественный портал юга Франции.
Небо изменилось. Оно начало наливаться жгучей синевой, той самой, что горит жарким летом над Средиземным морем, когда небосвод и море отражаются друг в друге и оттого сияют еще ослепительнее.
– Как слоеное тесто… Синева в синеве на синеве. Синий торт «Наполеон» на голубой тарелке, – пробормотал Макс.
В последние дни он пристрастился к словесной эквилибристике и самозабвенно играл со словами в пятнашки.
Иногда, промазав, он хватал пустоту, и Сами заливалась счастливым смехом. Жану ее смех напоминал журавлиные крики.
Кунео втрескался в нее по уши, хотя она и не спешила воспользоваться его предложением, заявив, что Эгаре сначала должен отгадать загадку.
Она часто сидела в рубке, и они с Эгаре продолжали игру в да-нет-знаю-не-знаю.
– У Санари есть дети?
– Нет.
– А муж?
– Нет?
– А два мужа?
Она опять разражалась журавлиными криками.
– Она написала еще что-нибудь?
– Нет… – медленно произнесла она. – К сожалению.
– Она написала «Южные огни», когда была счастлива?
Долгое молчание.
Эгаре в ожидании ответа созерцал проплывавшие мимо картины природы.
После Оранжа через какое-то время будет Шатонёф-дю-Пап, а вечером им предстоит ужинать уже в Авиньоне.
А от бывшей папской резиденции он, взяв напрокат машину, за час доберется до Люберона и Боньё.
«Слишком быстро… – подумал он. – Что я, как Макс говорит, приду и скажу: „Привет, Бассе, старый заклинатель виноградных лоз, я бывший любовник твоей жены?“»
– И да, и нет, – ответила наконец Сами. – Трудный вопрос. Такое ведь редко бывает, чтобы человек целыми днями купался в своем счастье, как тот сыр в масле, верно? Ощущение счастья мимолетно. Вот тебе, например, сколько времени подряд доводилось испытывать это ощущение?
Жан задумался.
– Часа четыре. Я тогда ехал на машине из Парижа в Мазан. К любимой женщине. Мы договорились встретиться там в маленьком отеле «Le Siècle», напротив церкви. И я был счастлив. Всю дорогу. Я пел! Я представлял себе ее тело и воспевал его.
– Четыре часа подряд? Это же потрясающе здорово.
– Да… В эти четыре часа я был счастливей, чем в последующие четыре дня. Но теперь, вспоминая эти четыре дня, я счастлив, что они у меня были. – Жан удивленно хмыкнул. – Неужели счастье – это то, что мы можем оценить лишь в ретроспективе? Неужели мы не замечаем счастья и лишь потом, позже, понимаем, что были счастливы?
– Фу! – Сами огорченно вздохнула. – Это было бы очень глупо.
Мысль о «счастье замедленного действия», «счастье с часовым механизмом» бродила в голове Жана несколько часов, пока он быстро и уверенно вел «Лулу» по Роне, которая в этих местах была, скорее, похожа на автомагистраль. Никто не стоял на берегу и не махал им, приглашая причалить, чтобы купить книги. А шлюзы были полностью автоматизированы и пропускали одновременно с дюжину судов.
Тихие идиллические дни на каналах кончились.
Чем ближе была земля Манон, тем больше Эгаре вспоминал все, что испытал с ней. Свои ощущения от нее, ее вкус и запах.
Сами, словно читая его мысли, рассуждала вслух:
– Удивительно, насколько любовь
Эгаре кивнул:
