– У тебя больше нет причин беспокоиться, ведь твое алиби – это я, – продолжила Анна.
– С той оговоркой, что в вечер убийства меня не было с тобой.
– Знаю и очень этим огорчена. Самое глупое во всем этом то, что мне тебя ужас как не хватало, хотя о таком не принято говорить.
Митч повернулся к ней, тронутый не меньше ее.
– Ты как, держишься? – спросила она.
Он ответил не сразу. Надо было ответить на это «нет». Скорее, он принял и удар ждал, оглушенный, что преподнесет им будущее.
– В тюрьме у меня было два периода, – заговорил он усталым голосом. – В одном мне постоянно недоставало моей жизни на свободе: запаха кофе поутру, душа в ванной, прогулки до вокзала, перрона, где я ждал пригородного поезда и негодовал, когда он задерживался, ни с чем не сравнимого запаха этого поезда, грязного окна вагона, искажающего утренний свет, дороги до моего магазина, звука поворачиваемого в замочной скважине ключа. Я видел как наяву, с поразительной четкостью, все эти подробности, которым раньше не придавал никакого значения. А потом наступил день, когда все рухнуло, а я и не заметил…
Он прервался на середине фразы. Анна, поглядывая на него, даже сбилась с дороги; он сидел растерянный, бледный, с потухшим взглядом, заблудившийся в неведомом ей мире, суровость которого она только начинала постигать. Грузовичок чиркнул правыми колесами по обочине, Анна резко повернула руль и вернулась на свою полосу.
– Что было потом? – робко спросила она.
– Потом я перестал думать о чем-либо, кроме своей повседневности заключенного. О часе пайки, о прогулке во дворе, о спортзале, о вечернем затухании красок, о том, что ночная гроза опять размоет «дорогу мертвецов», о своих попытках сохранить рассудок, когда ко мне в камеру вползет новое утро.
Она сняла ногу с акселератора, понимая, что эту поездку надо затянуть, чтобы Митч выговорился, снял тяжесть с сердца, чтобы его откровения остались на этой дороге, на которой они оказались вместе.
– Я не все тебе рассказал о своем суде, – продолжил он. – Прокурор притащил на процесс не только две книжки из моего закутка, но и «Постороннего» Альбера Камю, «Рассказ служанки» Маргарет Этвуд, «Признание» Джека Лондона, «Писать или жить» Хорхе Семпруна, «451 градус по Фаренгейту» Рея Брэдбери, он обвинил меня в том, что я раздавал их невинной молодежи с целью ее совращения; с желанием вселить в нее страх и ненависть к властям, дестабилизировать общество, противостоя желанию родителей и учителей. Я слушал его вполуха, думая только о странном парадоксе, свидетелем которого оказался. Этот человек, эрудит, боялся силы слов. Я все время спрашивал себя, что произошло в его жизни, как он до такого дошел. Произведения, использованные им как изобличающие меня улики, хранились в его собственной библиотеке. Салинас увлекался чтением, знал, какое зло он несет, лгал другим и себе самому.
Город и пригороды остались позади, дорога вытянулась в длинную ленту, терявшуюся вдали. Под звездным небом раскинулись, уходя за горизонт, поля ячменя и пшеницы. Анна отпустила стекло и набрала в легкие свежий воздух.
– Как ты узнал, где он взял все эти книги? – спросила она.
– Я побывал в его доме в день его смерти.
Митч уперся головой в дверную стойку и закрыл глаза. Анна больше не задавала ему вопросов.
В городке на берегу моря Анна остановилась у мола и стала ждать рассвета, чтобы его разбудить. Потом распахнула дверцу и спрыгнула на землю, полная энергии.
– Делай, как я! – радостно посоветовала она ему. – Разуйся и догоняй!
Пока он возился со шнурками, она уже добежала до волн.
Крики чаек заглушали шум моря. Порывы ветра трепали Анне волосы, ей приходилось ежеминутно убирать их от глаз.
Накануне Митч сидел в наручниках в комнате для допросов, не сомневаясь, что впредь будет видеть небо только сквозь тюремную решетку. В это утро он брел босиком по песку, испытывая восторг от соленых брызг и от женского смеха. После его встречи с Анной реальность и мечты безумно переплелись.
В пузырях морской пены уже отражалось солнце. Митч и Анна разделись, вода показалась им ледяной, хотя воздух успел уже нагреться.
Немного погодя, лежа на песке, Митч положил голову Анне на живот и чувствовал затылком биение ее жизни. Целый час они лежали в ласковом прибое, потом собрали вещи, сели в грузовичок и покатили в центр курортного городка, чтобы найти место, где позавтракать.
Шагая по тротуару, Анна задержалась у киоска и купила утреннюю газету. На первой странице красовалась фотография Салинаса. Она сложила газету и сунула ее в карман.
Когда они уселись за столик, она положила газету перед Митчем и попросила его прочитать заметку.
– Он скончался в страшных мучениях, – сообщил он, стараясь скрыть радость.
– Как он умер? – спросила Анна, окуная тост в свой кофе с молоком.
– От отравления, – ответил Митч.
– Оригинально, – бросила она с искренней отстраненностью.
