"Располагайтесь, больше никого не будет, я еду один", - владыка вошел в купе первым. Дождавшись, пока он сядет, я опустилась напротив. Муж остановился в дверях, которые умели двигаться, как в Митином американском шкафу. Он стоял, упираясь руками в косяки. Широкая фигура, занимавшая раздвинутое пространство, висела безвольно, словно пустое облачение - на распялочке. "Вот оно, мое платье", - я подумала и сжалась. Боль была такой сильной, словно ударили наотмашь. "С каким удовольствием я поехала бы с вами в Америку", - я сказала, не думая, губами, слыша одну боль. Платье, висевшее в шкафу, дернулось и замерло. Николай слушал доброжелательно. Боль утекала вниз, под колеса. "Если вам понадобится уборщица, мало ли, в поездке, прибрать, принести, вспомните обо мне, - после приступа боли я уже научилась улыбаться, - я убираю тщательно". Теперь он должен был ответить, у нас убирают монахини, и тогда я сказала бы, я - готова. Тогда он мог ответить, у нас убирает смерть, и я сказала бы... "Я понимаю вас, посмотреть мир, - он отвечал, улыбаясь, - но эти поездки скоро надоедают, ваш супруг подтвердит, там работа не из легких, мысль о работе легла на лоб, прорезала, - но если когда-нибудь, в штатном расписании, я вспомню о вас", - он кивал, сохраняя серьезность. В замкнутом сумраке пространства его взгляд светлел. Иподьяконов не было. Никто не догадался зажечь верхний. Распахнув дубленку, владыка устроился удобно. Он сидел, широко раздвинув колени, и ждал, когда я заговорю. Я молчала. То, о чем я хотела, требовало решимости. Я взглянула на мужа коротко. Он стоял, сумрачно глядя в пол.
Их лица всплывали и уходили, я примеривала одно за другим, словно владыка, легко поменявший облик, мог с той же легкостью поменять его еще раз, в согласии с давней историей. С хитростью фокусника, перенятой у Мити, я прикидывала маски, снимая с крюка. Псевдоиудейский лик сменялся вырубленным лицом народного батюшки, на которое уже наплывала грубоватая усмешка ненавистника цензуры и знатока древнейших языков. Ни одна из масок не прирастала. Я думала о том, что это - странно. Вне сомнения, он был одним из тех, кого я, вслед за Митей, могла бы назвать солью, однако это была другая соль. Лицо владыки отличалось от тех, прошлых, какой-то непостижимой противоречивостью: открытость соединялась в нем с чем-то похожим на хитрость. Большевики, создавшие нас по своему образу и подобию, поработали и над ним. Позже, обдумывая то, купейное, впечатление, я вспоминала светлые глаза, утопленные в широковатых скулах, ловкую и широкопалую руку, привыкшую к поцелуям, и говорила себе, есть и отличие, и сходство, все-таки он - другого помета. Как будто, стесняясь назвать прямо, я признавала историю сукой, приносившей щенков.
"Может быть, мы все-таки, понемногу..." - владыка достал плоскую флягу, не то военного, не то спортивного образца. Нет, все-таки спортивного, я подумала, такие берут альпинисты - на восхождение. Муж отказался сдержанно. Я видела, отказ стоил ему усилий. Владыка взглянул, удивляясь.
