Весь долгий вечер мы просидели за кухонным столом, и, посмеиваясь, они рассказывали о соседке, сбежавшей, едва отключили свет. Это обстоятельство их особенно веселило. "Представь, болтала, как сорока, не выгонишь, трижды сходила в ванную, - муж загибал пальцы, - рассказала все, - отец Глеб подхватывал, - что было, что будет, чем сердце успокоится, говорит, боюсь темноты - живая девка", - он причмокнул восхищенно. Веселясь, они пересказывали соседскую жизнь.
Чувствуя боком холодноватую внешнюю стену, я думала о том, что больше не вынесу бездомности, и представляла себя сидящей у самой земли, словно окна высокого этажа чудесным образом переместились вниз, став первым оконным венцом тихого дома, расположенного в таком переулке, где не надо задергивать. Редкие прохожие ходили мимо: в нашей простой и обыденной жизни не было ничего интересного - заглянуть. Чья-то рука, коротко повернувшая рубильник, выбила нас из бессонного круга: он замер, как мерное колесо, отрезанное от электрического проводка. Наш проводок был перекушен. Поднявшись на цыпочки, я заглядывала вовнутрь. Время остановилось. В помертвевшем окошке счетчика стояли неизменные цифры. Мрак был густым и беспросветным. Я думала: на этот мрак еще не отлито свечи.
Крупяные зерна
Я проснулась с тяжелой головой. Сознание подымалось из мрака, я собирала обрывки, укрывавшие муку. Собрав, я поняла: вчерашнее. Вчерашнее, нанизанное на холодный стержень, терзало всплывающую память. Митины глаза, выбеленные ненавистью, поднимались из глубины. Я думала: лучше бы мне не просыпаться. Все-таки я поднялась и вышла на кухню. Я проспала долго: часовая стрелка пересекала полуденную грань. Одна в пустой квартире, я обдумывала дневные дела. Обычные не годились. Скользящим взглядом я провела по клетчатым занавесям - стирать. Взобравшись на стул, я принялась срывать с крюков накинутые петли. Собрав, кинула комком на пол. Разоблаченное окно гляделось сиротски. "Ага, - я думала мстительно, - вот и хорошо, пока постираю, высохнут, отгладить - так и будешь стоять голым". В этот миг я не думала о смерти. Оголившийся градусник показывал холод. Крупные комья инея, прибитые к подоконнику, качались на ветру, примеривались сорваться. Приоткрыв форточку, я выглянула: до земли далеко.
Бродя по комнатам, я раздергивала шторы. Свет, выпущенный из клетки, рвался сквозь оконные переплеты, пронзая пространство - до стен. Распахнув платяной шкаф, я встала напротив, дожидаясь: привыкшие к клетке, они не шелохнулись. Я хватала охапками и швыряла на пол. Груда покрыла ковер. Я бродила по старым тряпкам, погружаясь по щиколотки, словно одежда была верхним слоем льдины, подтаявшей и размытой в крошево. Опуская пальцы, я цепляла что ни попадя: старые брюки, осужденные суровой школьной директрисой, широкая черная юбка с запчхом, похожая на обрезанный подрясник, драная в локтях шерстяная кофта, которую я вязала, собираясь замуж. Встряхнув, я раскладывала на кучки: выбросить и стирать. Первая росла на глазах. Набрав столько, что едва унести, я раскинула руки и, обхватив, вышвырнула в прихожую. Торопясь, я набросила пальто и распахнула входную дверь.
Я возвратилась быстро. Из окна, лишенного облачения, я смотрела вниз. Груда, наброшенная на край дворового помойного бачка, выглядела внушительно. Странное чувство терзало меня. Стараясь не дать волю, я жалела об оставленных, словно вещи, вынесенные из дома, были моими воспитанниками: вымещая невыносимую боль, я выставила на мороз. Не случись вчерашнего, лежать бы им в тепле и покое. Вещи ежились, согревая друг друга, цеплялись за край.
