Трое подходили к бачку. Я не заметила, откуда они приблизились. Они шли осторожно, будто таясь от чужих глаз, боялись не успеть. Подойдя, взялись за груду и стянули вниз. Внимательно, как выбирают магазинное, они разглядывали вещи, поднимая с земли по одной. Женщина прикладывала к груди и, отступив на шаг, словно стояла у высокого зеркала, в котором отражалась вся, говорила торопливо, как будто просила совета. Мужчины кивали, роясь. Кофта, вытертая на локтях, пришлась ей по душе: с нежностью она гладила вязаные узоры. Сбросив свое пальто на край бачка, она надевала мою черную юбку, прилаживаясь к пуговицам запчха. Торопливые пальцы ловили ускользающую петлю. Спиной к моему окну, она стояла в моей одежде, пришедшейся впору, и, взмахивая мужскими брюками, разглядывала заплаты. Вынесенная куча таяла на глазах. Они надели все, что я вынесла. Испитые лица светились бессмысленной радостью, словно помоечная находка меняла их жизни к лучшему, открывала новые горизонты. Красуясь друг перед другом, они вышагивали взад-вперед среди бачков. Стоя у голого окна, я смотрела на женщину, не отводя глаз. В моей одежде, пришедшейся впору, она походила на меня: ту, которую я оставила в прошлом. Глядя сверху, я думала: вот, я умерла, это - обрывки жизни, которые, уходя, я оставила по себе. Словно отлетевшая душа, не видная с их земли, я видела женщину, которая приняла мой облик, надела на плечи мою ветошь. Одетая в мое прошлое, она уходила со двора. Двое спутников, отставшие на полшага, шли за нею следом. Дойдя до угла, она обернулась. Я подумала: так и моя душа. Хочет запомнить место.
Я работала истово. Скатанные ковры лежали неподъемными бревнами, комки штор, сорванных со всех окон, мокли в наполненной ванной. Скрючившись в три погибели, я мыла пол, спиной, на коленях отползая от вытертого насухо. Распахнутые шкафы поводили дверками, когда я, хватая за шиворот, вытягивала на свет божий их тайных насельников - разоблачать. Вещи лежали на открытых поверхностях, придавая комнатам новый, едва обживаемый вид, словно я, отмывавшая грязь, только что въехала в чужую старую квартиру, доставшуюся мне по наследству от прежних жильцов. Они не были моими родственниками. Их недавнее прошлое выдавали захватанные стенные выключатели, ссохшиеся тряпки, брезгливо извлекаемые из-под ванной, и забытые школьные фотографии детей - от прежней работы хозяина. К этому прошлому я была безразлична.
Ближе к вечеру позвонил муж, предупредил, что заночует в Академии: поздняя вечерняя служба, а завтра - к ранней. Постные службы долги. Покивав, я сказала, делаю большую уборку, разворошила весь дом, может, не успею и к вечеру. Он понял по-своему: убираюсь к Пасхе.
Я закончила затемно, вымыла руки под сильной струей и, вдыхая запах свежего пола, прошла по комнатам. В голых окнах стояла мебель. Желтые пятна отраженных светильников гляделись из заоконной глубины. Я села в глубокое кресло и сложила руки. Пальцы, лежащие на груди, подрагивали едва заметно, словно остатки жизни уходили из них с дрожью, похожей на последний вдох. "Ну, вот, - я говорила, - теперь, пожалуйста, теперь все готово - можно".
В первый раз за весь трудовой день я подумала о смерти. Радуясь, я говорила себе: сама, не дожидаясь ее уборки, я успела прибрать за собой. В чистоте, окружавшей меня, приближалась радость. Радость, приходящая после смерти, подступала тихими стопами, обволакивала голову. Еще два шага, и больше никогда я не вспомню о времени, которое остановилось само, чтобы пощадить меня. Руками убирающей смерти оно отмоет мою память от пролитой крови, от чужих, неотвязных грехов...
Медленный звук поднимался из глубины, дрожал на зеркалах. Собираясь на него, спускались обрывки новых слов, белых и парящих, как стайка подманенных голубей. Выпятив губы, открытые, как для любви, я повторяла услышанное, пробовала на голос, как на вкус. Кресло становилось податливым, обнимало, принимая форму тела, и, приподымаясь на подлокотниках, я бормотала и бормотала, торопя приближение радости, над которой не склонялись убеленные ненавистью глаза. Радость, приходящая со смертью, была составлена из слов. На земле оставалось тело, уходящее прочь в моих истертых обносках, пришедшихся ему впору. Я обернулась, запоминая место, и рука, подтянувшая лист, принялась записывать за словами, как будто я, сидевшая смирно, стала убогим писцом, обученным писать под диктовку. Я успела записать все услышанное, когда раздался звонок.
