Звонок был необъяснимым. Резкий, отличный от дневного, таящий опасность. Отложив записанное, я прислушивалась. Долгий звон вступил снова, еще настойчивее, словно кто-то, стоящий под дверью, был в своем праве. Судорожно сведенные пальцы вцепились в подлокотник. Вывернув шею, я обернулась к раздернутому окну. Взгляд, ожидавший огненных полос, увязал в кромешной тьме. Из тьмы проступали знакомые контуры: комната, в которой меня застигли, двоилась за оконным стеклом, подступала вплотную из темного зазеркалья, заглядывала сама в себя - окно в окно. Необъяснимый, необъятный ужас сковал мое сердце, взялся невесть откуда, явился и замер. Звонили грубо. Оторвавшись от тьмы, за которой крылось чужое, я поднялась и двинулась к двери, ступая бесшумно. Дойдя, я приникла. За обитыми досками стояла тишина. Ни голоса, ни шагов не доносилось с площадки. Я вывернула запястье: ночная стрелка подходила к трем. Недоверчиво глядя на циферблат, я тряхнула рукой, как термометром. Все правильно, ошибки не было, время стучало исправно.
"Откройте", - мужской голос ударил в наружную обивку, и в тот же миг, словно душа сорвалась с карниза, на котором держалась чудом, я узнала: это пришли за мной. Стоящий за дверью был одет в кожу. Я видела ясно, как будто дверь становилась односторонне прозрачной - как в кино, когда опознают. Опознав, я задохнулась. Подлое время, на которое я положилась, отбросило меня назад, как щепку. Держась за притолоку коснеющими пальцами, я думала собранно, быстро и коротко: старое пальто, теплая кофта, что-нибудь меховое, необходимых припасов не было, я успела выбросить все. "Ну, что ж..." - я вдохнула, перемогая. Я знала, как должно вести себя в прошлом: только не показать, только - достойно. Твердым голосом я осведомилась - кто?
"Простите меня, это сосед, окна - напротив, в другом крыле, пожалуйста, откройте". Я слушала, не понимая. Веселый, почтительный голос извинялся из-за двери. Шальная мысль посетила меня: "Вы не туда попали, если вам..." - я назвала имя соседки, предположив, что полуночник - к ней. "Нет, нет, я не путаю, - он отрицал радостно, - дело в том, что ваши окна, они выходят во двор, я сидел на кухне, смотрел, и вдруг, это как чудо, все гасло, понимаете, весь огромный дом, и только мое и ваше горят, и я вдруг подумал - как будто никого, только мы с вами, на всей земле... Я сидел и писал, а потом подумал, я должен увидеть вас. Это - правда, пожалуйста, посмотрите, вы можете убедиться, посмотреть в окно - ни одного". - "Вы сошли с ума, - я сказала, сохраняя последнюю твердость, - убирайтесь сейчас же, вы - пьяный", - теперь уже жалким голосом.
"Ну, скажете, пьяный - это уж слишком! - он возмутился, не обижаясь. Если бы вы сказали - выпил, да, в этом есть доля..." - "У меня болен ребенок, я сейчас разбужу мужа, он - в милицию..." - Я заговорила быстро, все еще не справляясь с дрожью. Последнее подействовало. Шаги тронулись к лифту. Тихий стон взявшей с места кабины поднимался из глубины. Створки раздвинулись и закрылись. Переждав, чтобы не было обмана, я пошла в комнату - назад. Обведя глазами необозримый контур опрокинутого дома, я убедилась: на фасаде корпуса, граничащего с нашим, горело единственное окно. Я глядела внимательно. Одинокая фигура пересекала заснеженный двор. Огибая помойные бачки, высветленные плывущим фонарем, он ступал нетвердо. Остановившись у моего, взмахнул рукой. Неверные ноги вывели на вечную лужу, и, удерживая равновесие, он заскользил по льду. Я подумала, если бы не зима - утром они достали бы двойным багром.
Больше я не заснула. Остаток ночи просидела в глубоком кресле, обдумывая случившееся. На все лады я повторяла, нет, сам по себе он не стоит моих размышлений, но что-то, таившееся в глубине, опровергало здравые доводы. Я говорила, обыкновенный пьяница, допился до чертей, подняла нелегкая, что мне до него, когда спускается радость, я слышу слова, восходящие над городом, белые и парящие, обрывки новых - невиданных - слов. Стоит выбросить и отмыть, раздать и освободиться от прошлого, и они сомкнутся в цельные цепи, воспарят и вознесут. Так я уговаривала себя, но мысль возвращалась туда, где я, державшаяся за притолоку неверными пальцами, ясно видела кожу, в которую был облачен тот, кто стоял за моей дверью. Эта кожа была новой и хрусткой. Обитая дверь, которой касались пальцы, становилась зыбкой гранью. Они проникали беспрепятственно, я не посмела выговорить - кто. Я вспомнила, Господи, так было однажды, когда, упираясь в зыбкую лестничную стену, я опознала собственное прошлое - девочку, повязанную радужным шарфом, не умевшую бояться времени. Нет, я подумала, нет - теперь по-другому: чтобы расслышать звуки, надо снова перестать бояться. Я мотнула головой, возвращаясь: этот страх я не умела превозмочь. Страх был глубоким и сильным, прорастал в дальнее прошлое, уходившее глубже моей детской радужной памяти.
