"Ну, что? - потирая руки, муж обернулся к кухонной полке. - Чайку, а? Где у нас тут - хороший? - Он двигал банки, переставляя их с места на место, искал пачку, которую я приготовила. - Где же... тут было..." - муж спрашивал недоуменно. Приблизившись к щели, я заслонила собой. Отец Глеб смотрел внимательно. Другой, сидевший смирно, кивал, не подымая глаз. "Я убирала, там - жучки, все в жучках и личинках, мне пришлось выбросить, и чай, и сахар, и крупы". Господи, я подумала, как же это я, в мешочек надо было еще - крупы.
"Этого не может быть, я же - только что, и магазин-то не наш, хороший, у меня и чек", - я видела, муж и вправду расстроился. "Ты хотел, чтобы я оставила, с жучками, ты не веришь?" - не отступая от холодильника, я говорила высоким, сварливым, скверным голосом. "Нет, конечно, нет", - растерянный, он отступил. "Нет заварки, попьем ти-питочку, как говаривала моя бабушка, Царствие ей Небесное", - отец Глеб вступил примиряюще. "Что ты говоришь, и моя!" - муж воскликнул радостно, словно, посчитавшись мертвыми, они нашли своих. "Вот видишь, значит, у нас с тобой была общая бабушка, - отец Глеб засмеялся и посмотрел на меня. Что-то изменилось в его взгляде, вспыхнуло и напряглось, стало твердым. - Бабушка, общая..." - он повторил, не думая, одними губами.
Запасная пачка нашлась за мучной коробкой. Напившись чаю, муж предложил ложиться: после служб он выглядел усталым. Отец Глеб не вылез из угла: "Посижу, замучился, нету сил подняться". Я задержалась намеренно. Сев на край, чтобы видеть зазор, я повела пальцем по клеенчатым узорам, тщательно очерчивая вензеля. Так я делала в детстве, отворачиваясь к стене, прежде чем заснуть. Палец двигался, выписывая неразомкнутые окружности, возвращался и возвращался к началу. "Странная история", - я сказала тихо, с оглядкой, словно другой сидел рядом. Отец Глеб вскинул глаза и опустил. Я рассказывала о ночном происшествии, о том, каким глупым разговором все обернулось. Ни словом я не обмолвилась о необоримом ужасе, из которого, как росток из заброшенного пепелища, выбилась чужая, общая память. Лишенный подробностей, отец Глеб слушал, улыбаясь. Его позабавил рассказ. "Да, жизнь насыщенная, одно слово, не дом, а столпотворение: то соседка с финскими женихами, то сами женихи российские. Кстати, ты знаешь, мы тут подали объявление с женой, две комнаты на квартиру с доплатой, как ты думаешь, откуда позвонили в первую очередь?" Задай этот вопрос Митя, я нашлась бы с ответом, здесь я смотрела недогадливо. "Отсюда, отсюда - из этого дома", - он приподнял свеженакрахмаленную занавеску двумя пальцами, как подхватывают подол. "Ну, и?.." - "Сорвалось, я уж и сам думал, но - слишком большая доплата. - Он выпустил занавеску с сожалением. - А здорово ты отмыла!" - оглядевшись, отец Глеб восхитился, словно заметил только теперь, когда коснулся накрахмаленного. "Многое выбросила", - я мотнула головой в сторону помойки. "А я - скопидом, - он засмеялся в ответ, - не люблю выкидывать, все коплю и коплю, мало ли, в жизни пригодится". - "Уже пригодилось", - стараясь держаться веселого тона, я рассказала о троице, посетившей помойку. "И что, неужели забрали все, с мошками и жучками?" - он спрашивал радостно. "С... мошками?" - я спросила с разбегу. Он поднял бровь, вглядываясь. Детская волна стыда ударила в щеки: "Нет, это для другого", палец засуетился, сбиваясь с узора, путаясь в узорчатых петлях. "Для другого", - он повторил утвердительно, с нажимом, как заговорщик, узнавший другую половину пароля - верный отзыв.
"Нет, нет, - я заторопилась со своим, понимая, к чему клонится его объяснение. - Ночью, тогда, когда раздался звонок..." - Я остановилась. Горестная тень выступила из угла и встала под полкой, на которой, расставленные моими руками, замерли дары отцов-экономов. Рукой, похожей на Митину, он касался губ. Отец Глеб ждал. Доказательство, способное опрокинуть склоняющиеся домыслы, лежало в шаге от тени, у стены. Я еще могла подняться, пройти два шага и, взявшись за картофельные ручки, вытянуть на свет. С тоской, забирающей силы, я представила, как, вынув, раскладываю по столу - чай, сахар и пахнущие помойкой меховые варежки. Выложу и лишу. Только теперь, косясь на губы, защищенные жестким ребром ладони, я поняла, что собрала не себе. Чай, сахар и варежки, лежавшие в мягком тряпочном мешочке, были общими. Они принадлежали всем, ни живым, ни мертвым: тому, кому нужнее. Загораживая мешочек словами правды - единственным, чем могла защитить, я сказала: "Да, у меня есть другой, другой мужчина, которого я..." - остановилась, замерев. Отец Глеб смотрел испуганно, словно тень, которую он вызвал, заговорила с ним моим, покаянным, голосом. Я видела, он был другом мужа, а потому не хотел вызывать. Его лицо заострилось. Мешки, лежащие под глазами, подернулись синеватым. Тяжело, как будто взял не по силам, он выдохнул. Пальцы двинулись вперед, касаясь настольных узоров. Он качнул кистью и поднес к груди, словно брался за епитрахиль. Он взял ее всеми пальцами, не так, как брал занавеску.
