На лошадях добрались до Вологды, оттуда в Ярославль. На постоялом дворе Грязовце близ Вологды носом к носу столкнулись с начальником жандармского управления Мерклиным. Да не узнал он Лаврова: тот сидел в повозке с завязанным лицом, будто зубы у человека болят.
За Ярославлем пересели в поезд и доехали до Москвы. Ну а потом в Петербург.
«По приезде в Петербург Лопатин доставил отца в назначенную квартиру — одного молодого артиллерийского офицера, ученика отца…» — вспоминала М. П. Негрескул. Фамилии офицера она не называла. А Сажин так писал: «…за границей неоднократно называли в качестве участника бегства Лаврова артиллерийского офицера Лобова. Это был ученик Лаврова по Артиллерийской академии, до мозга костей преданный своему учителю. В чем выразилось его участие и какую роль он играл в этом деле, мне совершенно неизвестно». «…Лобов не имел никакого касательства к моей поездке за Лавровым, — корректировал это свидетельство Лопатин, — но когда я привез Лаврова в Петербург, то Лобов предоставил свою квартиру для свиданий Лаврова с его друзьями». Здесь Петр Лаврович повидался с дочерью, с Е. А. Штакеншнейдер.
Некоторое время прятали Лаврова в имении, где жил Д. Г. Фридберг, в Луге. Туда с паспортом приехал к Лаврову брат Михаила Федоровича — Автон Негрескул, который и провожал Петра Лавровича до Кенигсберга («Атосом» прозвал его Лавров. Лопатина же он называл «д’Артаньяном»).
В Кадникове Лаврова хватились не сразу — только через семь дней после его исчезновения. Лишь 22 февраля обнаружили, что Лавров бежал. И немудрено: смотрели жандармы ночью на окна Лаврова, там привычная тень двигалась по шторам: работает человек, ходит, размышляет… А это старуха мать сына изображала. Обдурили Лавровы сторожей.
22 февраля. 4 часа 50 минут пополудни. Телеграмма: «Петербург. Генералу Мезенцеву. Полковник Лавров… скрылся из Кадникова неизвестно куда. Поиски производятся. Подполковник Мерклин».
Из письма графа Шувалова министру внутренних дел: «Он говорил своим знакомым, что на масленице намерен усиленно заниматься, не станет выходить и принимать посетителей. Проживавшая с ним мать и единственная прислуга кухарка знали о побеге и скрывали от приходивших к ним доктора, цирюльника и молочницы отсутствие Лаврова до тех пор, пока по расчету он был уже вне опасности, но и доселе они не указывают на лиц, способствовавших побегу».
О, святая самоотверженность матерей! Выждав положенное время, Елизавета Карловна написала (21 февраля) внуку Михаилу: «Я не знаю, что это с твоим отцом? Уехал третьего дня в Вологду… Приезжай, милый друг…» Михаил, который уже 19 числа обнимал отца в Петербурге, 1 марта отправился за бабушкой. В Москве его арестовали. Михаил не скрывал: отец выехал за границу… Только 22 марта мать и сын Петра Лавровича приехали в Петербург.
Циркулярное предписание министерства внутренних дел о розыске Лаврова: «Лет от роду 47–48; волосы русые, на темени несколько рыжие; усы и бакенбарды рыжие, глаза серые; лицо круглое, красноватое; нос средний, довольно толстый; росту большого, особых примет не имеется».
Кто увез Лаврова — так и не дознались. Всю вину свалили на кадниковского исправника Ставровского. При разбирательстве дела тот объяснил, что Лаврова «он менее всего, чем кого-либо, мог заподозрить в намерении бежать, принимая во внимание его чин, лета и то, что трехлетнюю ссылку Лаврова разделяла прибывшая с ним 80-летняя его мать и что за ним числится по формуляру каменный дом в Петербурге и населенные имения в Псковской губернии».
Вот и кончилась трехгодичная ссылка Лаврова.
Новая жизнь началась вдали от родины. Увидеть Россию уже не довелось.
Тридцать три года спустя, в 1903 году, в те же места, где когда-то отбывал наказание отец (Кадников, Вологда), сослали дочь Лаврова — Марию Петровну Негрескул. Революция 1905 года вернула ее в Петербург. Она поселилась на родной Фурштадтской, только не в доме 28, где раньше жила их семья, а в доме 15.
Мария Петровна была тяжело больна, суставной ревматизм жестоко мучил: с трудом передвигалась, грозила полная неподвижность. Превозмогая немощь, Негрескул решилась на дальнюю заграничную поездку.
В начале 1906 года она прибыла в Париж. Знакомые русские эмигранты помогли ей упаковать в ящики бумаги, оставшиеся после Петра Лавровича. В Петербург Мария Петровна возратилась совершенно разбитая, но с радостным чувством выполненного долга: богатейший архив отца был на родине.
Сейчас это уникальное собрание, переданное дочерью Лаврова Российской Академии наук, хранится в Москве в Центральном государственном архиве Октябрьской революции. Пять объемистых описей фонда № 1762 открывают путь к тысячам интереснейших документов — рукописям статей Лаврова, в том числе и неопубликованным, письмам, тетрадям, записным книжкам, альбомам фотографий.
