Вероятно, в мае произошла радостная встреча: из России в Париж прибыл Лопатин. Неуемный Герман Александрович становится членом Интернационала, затем уезжает в Швейцарию для встречи с Бакуниным, после возвращения в Париж отправляется в Лондон, потом опять в Париж. Энергия Лопатина словно передавалась Петру Лавровичу.
В мае Лавров поджидал приезда матери. Елизавета Карловна не хотела расставаться с младшеньким. Ей шел 83-й год, и все же она решила последовать за ним в эмиграцию. Попытки отговорить ее от этой поездки оказались тщетными. Выхлопотав паспорт, старший сын Петра Лавровича Михаил привез старушку в Париж. Недолго Елизавета Карловна прожила с любимым сыном: 1 июня она скончалась… Похороны нарушили и без того скудный бюджет эмигранта, пришлось экономить каждый франк, ограничивать себя во всем, даже переехать на более дешевую квартиру.
Привыкший к достатку, Лавров оказался лишенным самого необходимого. Основным источником доходов был гонорар за публикуемые работы. Деньги же из российских издательств поступали нерегулярно. Иногда он получал небольшие суммы от детей, но и этого не хватало. Елена Андреевна, зная о лишениях Петра Лавровича, высылала ему деньги с оказией. «Тяжело мне чувствовать, что я теперь вкушаю самую горькую сторону жизни эмигранта, жизнь подачками, когда я могу и хочу работать», — писал Лавров петербургской приятельнице. В начале июля она сама, из Гейдельберга, приезжала на два дня в Париж. Уезжала с поручениями: нужно было рукописи Лаврова переслать, да и в редакциях журналов дела прояснить.
Обедая в дешевых кафе, Лавров заводил беседы с французами, иногда и с испанцами, фламандцами, неграми, пил вместе с ними, как он сам вспоминал, «за братство народов». Особенно сблизился Петр Лаврович с польской эмиграцией. Анна Павловна ввела его в среду своих друзей, познакомила с видными революционерами. 27 июля Лавров сообщал Лопатину: «Вчера были именины Анны Павловны и пир горой. Я пил за ее здоровье и от Вашего имени. Встретил Домбровского. Он хочет сегодня или завтра быть у меня. Спрашивал о Вас. Я только сказал, что Вас нет здесь». Вообще в эти летние дни 1870 года Лавров в письмах к Лопатину обычно передает привет от Чаплицкой, сообщает о ее делах в Париже, при этом шутливо называет Анну Павловну (тезку голландской королевы) «Ее Величество». 15 июля Петр Лаврович извещает, что Чаплицкая намеревается выступить в польском демократическом кружке по поводу женского вопроса. Потом мы узнаем, что Анна Павловна написала письмо Лопатину, но не решается его отправить, так как в нем много ошибок. Дело отложено до будущего раза. «Вы все-таки имеете получить высочайшее послание», — шутит Лавров. «Когда же и кто бы то ни было осмеливался обращать внимание на грамматические ошибки Величеств, больших и маленьких?!» — иронизировал Лопатин.
Как-то на обеде у Вырубова Петр Лаврович познакомился с Николаем Владимировичем Ханыковым — известным русским географом и этнографом, почетным членом многих иностранных географических обществ. Ханы-ков в это время переводил на русский язык исследования немецкого профессора Карла Риттера «Землевладение в Азии». Оказалось, что и эта столь специальная тема близка интересам Лаврова. Обсуждает он с Ханыковым и труды крупнейшего естествоиспытателя и путешественника Александра Гумбольдта, и произведения датского поэта, исторического романиста Иоганнеса Гауха.
Понемногу Лавров начал свыкаться с новой обстановкой. И все же на душе было неспокойно. Однажды, в середине августа, возвратившись вечером домой, Петр Лаврович заметил в квартире непорядок: карта снята со стены, книги переложены, ящики письменного стола выдвинуты. Что произошло? Наутро консьерж сообщил, что квартиру посетил полицейский комиссар. Не по указке ли русского правительства?
Тревожило и другое: моральный аспект бегства за границу. В революционной среде считалось, что всякий честный человек должен действовать у себя на родине: бороться с самодержавным деспотизмом, защищать права обездоленных. Уход же в эмиграцию иногда рассматривался как бегство с поля боя. В одном из писем, полученном от старшего сына, в какой-то мере затрагивалась эта деликатная ситуация.
24 июля (5 августа) Лавров написал Михаилу: «Разорвать связи с отечеством, даже временно, очень тяжело, и тот, кто может быть для него полезным, оставаясь в его пределах, сохраняя с ним формальную связь, — тот должен сохранить ее. Мне было очень больно эмигрировать, и никому я не советую сделать это без крайней необходимости, лишь тогда, когда отрезаны все пути полезной деятельности в отечестве, — лишь тогда извинительна или обязательна эмиграция. Мне пути были отрезаны». Лавров заверял, что остается «русским в душе», в другое подданство не перейдет, будет всеми силами бороться за победу справедливого общественного устройства в России. Последнее отцовское наставление: «От всей души желаю, чтобы вы могли в продолжение всей вашей жизни служить России в ее пределах с тою любовью, которую я к ней сохраняю и здесь».
