Лавров полностью

На этом миссия Лаврова не кончалась: из Брюсселя он отправился в Лондон к Марксу. К нему Лавров однажды уже обращался. 20 ноября 1870 года Лавров получил из Лондона такое письмо от Лопатина: «Дорогой Петр Лаврович, некоторые обстоятельства принуждают меня покинуть Европу. Если, бы к Вам был какой-нибудь доступ, я непременно заглянул бы к Вам, в Лапариж, поболтать лично о моих делишках; но писать я нахожу не совсем удобным… Я вернусь назад месяцев через 5, 6 и тогда, конечно, постараюсь немедленно разыскать Ваш адрес или Вас самих. А пока, до свидания. Будьте здоровы и счастливы». Шли месяцы. Вестей от Лопатина не было. Зная о дружественных отношениях Лопатина с Марксом, Петр Лаврович решился написать в Лондон. Это письмо от 27 февраля 1871 года Марксу до нас не дошло, но сохранился ответ на него:

«Милостивый государь!

Лопатин уехал в Соединенные Штаты, и я еще не получал от него известий. Имею честь оставаться преданным Вам

Карл Маркс»[11].

На самом деле Лопатин уехал в Сибирь освобождать из ссылки Чернышевского, но писать об этом было, конечно, нельзя. Это была тайна. Так произошел первый обмен письмами между Лавровым и Марксом.

Теперь предстояла личная встреча. В письме Сезара де Папа к Марксу, которое вез с собою Лавров, говорилось, что бельгийский федеральный совет взял на себя инициативу подписки в пользу парижских рабочих. Так следовало бы поступить и в других странах. В конце письма рекомендация: «Пересылаю Вам настоящее письмо через одного из наших добрых друзей, члена парижской секции Тэрн, гражданина Лаврова, характер которого, обширные познания и большую преданность Интернационалу, в частности, и социальному прогрессу, вообще, мы оценили во время его пребывания в Бельгии».

Вероятно, это письмо Лавров передал Марксу в конце апреля. Состоялось знакомство. О чем они говорили — мы не знаем. 4, 11, 18 июля Лавров присутствовал на заседании Генерального Совета Интернационала, слушал выступления Маркса и Энгельса.

Быть в Лондоне и не побывать в Британском музее? Входного билета не было, и по заведенному порядку Петра Лавровича допустили только till Glass (до стекла), то есть до входа в обширную круглую залу читальни, откуда через большое стекло были видны расположенные в несколько этажей книги, множество столов, расставленных концентрическими кругами. Огромный купол над залой равномерно бросал свет на столы читателей…

С первых дней провозглашения Коммуны Лавров стремился понять смысл происшедшего социального переворота.

По свежим следам он опубликовал 21 марта в брюссельской газете «Интернационал» статью, в которой писал, что в Парижской Коммуне роль «главного революционера» сыграли «простые рабочие». «Все мои пожелания… сводятся к тому, чтобы победила эта республика, вышедшая действительно из народа, основанная рабочими, которые желают только справедливости и братства…» После выборов в Совет Коммуны в этой же газете появилась опять статья Лаврова, приветствовавшая новую коллективную власть. Центральный комитет Национальной гвардии, писал в ней он, честно выполнил свой нравственный долг — отрекся от диктаторской власти в пользу избранной Коммуны. Так утвердились принципы общественной справедливости, и «теперь Париж имеет право на искреннюю симпатию всех истинных друзей прогресса, в особенности социалистов, всех стран». Свои впечатления о Парижской Коммуне Лавров изложил и в письмах к Штакеншнейдер.

Париж, 21(9) марта 1871 годаг «Не знаю, писал ли я Вам из Брюсселя, что, но моему мнению, Парижем легко может овладеть первая партия, которая выставит умных и энергичных деятелей, лишь бы эти деятели решились захватить власть… Эта мысль оправдалась и, к счастью, первой партией, выставившей людей, был действительный народ, рабочие, единственно здоровый и надежный класс этого гнилого общества. Все громкие имена Франции скомпрометированы и не внушают доверия».

Париж, 30(18) марта: «Существующее в Париже правительство честнее и умнее, чем какое бы то ни было перед этим в настоящем веке, но против него громадная оппозиция, против него рутина, оскорбленные самолюбия».

Лондон, 5 мая (23 апреля): «Борьба Парижа в настоящую минуту — борьба историческая, и он действительно находится теперь в. первом ряду человечества. Если бы ему удалось отстоять себя, это бы продвинуло историю значительно вперед, но если он и падет, если реакция восторжествует, идеи, засвидетельствованные несколькими неизвестными людьми, вышедшими из народа, настоящего народа, и ставшими во главе управления, эти идеи не умрут».