В форме живой публицистики в ней говорилось об основных проблемах, тревожащих европейское общество. Критически разбирая новинки западной социально-экономической литературы, материалы прессы, Лавров раскрывал зависимость политической и духовной жизни Европы от той остроты, которую приобрел так называемый рабочий вопрос: 145 тысяч неимущих в Лондоне, 170 тысяч — в Северной Америке…
Обещав в следующем «Письме» рассказать соотечественникам о «философско-научном движении европейской мысли», Лавров отправил с какой-то оказией эту первую написанную им за границей статью в Петербург, в редакцию «Отечественных записок».
Вскоре оттуда пришел ответ от Г. З. Елисеева.
«Милостивый государь Павел Сидорович — так обращался Елисеев к Лаврову. — Я получил Ваше письмо, в котором Вы предлагаете писать корреспонденции по европейской литературе и жизни для «О[течественных] з[аписок]», с приложением для образца одной такой корреспонденции. Не знаю, что отвечать Вам на Ваше письмо». Признав, что статья Лаврова определенно хороша («очевидно, в этом роде Вы
Это письмо Елисеева Лаврову передала известная писательница и переводчица Мария Александровна Маркович (Марко Вовчок), приехавшая весной 1870 года в Париж. Лаврову пришлось учесть пожелания Григория Захаровича — через Маркович он направил в Петербург другие статьи.
Так восстанавливалась связь с «Отечественными записками». По конспиративным соображениям письма из Петербурга в Париж (в центральное почтовое управление) шли на имя
Все, казалось, было налажено, а корреспонденции публиковались с большим трудом, а то и вовсе где-то оседали. Как-то в апреле 1871 года из Лондона Лавров писал Маркович: «Я собрал материал для истории Парижской Коммуны по документам и личным сведениям за первый месяц ее существования. Напишите мне, можно ли послать эту историю, или у Вас фабриканты все трусу празднуют».
Петр Лаврович угадал: редакция «Отечественных записок» в это время действительно «трусу праздновала». Произошло вот что…
Василий Матвеевич Лазаревский получил из Брюсселя письмо. На почте оно было распечатано. Да пусть бы обычное письмо. Но в том-то и дело, что в конверте находился другой, адресованный госпоже Марии Александровне Маркович, — ей его и следовало передать. А что в этом конверте была за корреспонденция, он не знал. Мало ли: он член совета Главного управления по делам печати, человек, близкий лично к министру внутренних дел, мог испортить себе карьеру. Решил посоветоваться с Николаем Алексеевичем Некрасовым — они были приятелями: вместе охотились, да и — что греха таить — за картами посиживали. Вот и теперь пришел Лазаревский на обед к Некрасову. Был тут и Михаил Евграфович Салтыков и Глеб Успенский. После обеда Василий Матвеевич доверительно поделился своими тревогами с хозяином дома. Тот, выслушав, сказал, что полученное письмо от Лаврова. «Меня это огрело, как обухом по лбу», — записал в своем дневнике Лазаревский. Он был передатчиком писем государственного преступника! Что делать? Заявить, куда следует, — запятнаешь свою честь, не говорить — можно потерять все. Некрасов понял, какая опасность нависла над журналом. Просил помалкивать, даже тонко намекнул на вознаграждение — 500 рублей. Чего не бывает!
Перепуганный Лазаревский решил все же сообщить министру внутренних дел А. Е. Тимашеву. Сохранился черновик письма. Дата: 17 марта 1871 года. «С 11 минувшего февраля представлены мне с почты четыре заграничные письма: два из Брюсселя и два из Парижа. Под конвертом первого из них оказался другой, с адресом знакомой мне г-жи Маркович…» Заявив, что он не желает быть агентом подобной переписки и что три нераспечатанных письма хранятся пока у него, Лазаревский, правда, скрыл главное — что письма на его имя шли от Лаврова. Но и такой донос открывал возможности для определения связей «Отечественных записок» с русским эмигрантом. Это хорошо понимали и Некрасов и Салтыков, с большим трудом отговорившие Лазаревского от рокового шага. Еще яснее стало: в отношениях с Лавровым нужно быть предельно осторожными.
