Революционная молодежь кипела жаждою дела, а Петр Лаврович рассуждал спокойно, чуть ли не академически; багажом солидных знаний обязана обладать интеллигенция; что же касается народного образования, то это дело будущего, когда «рухнет притеснительное государство». Нет, интеллигенция и тогда не отойдет в сторону, на нее именно ляжет обязанность научной критики, спокойной, проницательной и целительной…. Рассуждения здравые. И вряд ли они вызвали бы неудовольствие в другое время. Но ведь на дворе-то, там, в России, была совсем другая «погода». Петр же Лаврович, глядя издалека, не очень отчетливо представлял себе «градус» возбуждения русской молодежи. Будь по-другому, разве написал бы он так:
Вторая статья «Знание и революция» начиналась с публикации письма, полученного из Петербурга: «По поводу вашей статьи «Знание и революция» мы считаем своей обязанностью указать вам на ее нецелесообразность». По мнению автора письма, эта статья слишком далека от повседневных, сиюминутных забот практиков революции. Отвечая критику, не соглашаясь с ним, Лавров еще и еще раз доказывал, что знание есть верный и крепкий союзник социальной революции: «не раз в жару пропаганды, в буре борьбы вам оно понадобится для вашей деятельности». Твердо убежденный в том, что нужно тщательно готовить народ к революции, не спешить с призывом к социальному взрыву, Лавров предостерегал пылкую молодежь: «Те, которые вам говорят, что народ готов для революции, для вашей пропаганды, — безусловно лгут вам…»
В конце декабря произошло «печальное личное событие». От редакции журнала «Знание», с которой была достигнута договоренность об издании «Истории мысли» отдельными томами (корректура первых десяти листов была уже получена), пришла неприятная весть: цензура узнала, кто является автором анонимного произведения, что и заставило редакцию отказаться от дальнейшей публикации. Петр Лаврович страшно расстроился, написал Лопатину в Париж, просил обратиться к Лугинину — может, он поможет. Наступил новый, 1875 год, а из редакции ни слова.
Неожиданно все кончилось благополучно. Просматривая в конце апреля газеты «Голос» и «Новое время», Лавров, к удивлению своему, узнал о выходе первого выпуска «Опыта истории мысли».
Действительно, книга появилась. Больше того, тексту предпосылалась такая информация: «Сочинение «Опыт истории мысли» будет издаваться выпусками в объеме от 10 до 15 печатных листов в каждом. Всех выпусков предполагается от 8 до 10. Каждые два или три выпуска образуют том».
Первый выпуск открывался афоризмом древнегреческого философа Анаксагора: «Разум — устроитель всего». Слова эти символизировали характер исследовательской задачи Лаврова: определить генезис и условия проявления сознательной мысли, ее отличительные признаки и роль в других мировых процессах. «Из этой задачи должна была развиться психология в ее связи с физиологией нервов и историческими продуктами литературы, искусства, личной и общественной жизни в их разнообразных формах; развилась антропология в ее связи с зоологией, с одной стороны, с историей — с другой…» Мысль и воля личностей обязаны направлять историю согласно нравственным убеждениям, подверженным тщательной критике. Перефразируя «Исторические письма», Лавров писал: «В понимании историка, история есть процесс, весь интерес которого заключается в сознательном приближении человечества к нравственному идеалу историка или в сознательном отдалении от этого идеала». В конечном итоге история мысли должна была подвести к решению основной задачи — определению контуров справедливого социального строя, отвечающего требованиям высокой нравственности. Но все это — в перспективе, в следующих томах. А пока, в первой книге, Лавров главное внимание уделял рассмотрению космической и геологической основ истории мысли…
Очень сильно помог при налаживании газеты Лопатин. Не занимая никакого официального положения в редакции «Вперед!», он собирает деньги, создает пересылочные пункты, подбирает корреспондентов. Делает все быстро, с практической хваткой, энтузиазмом. А иногда и подтрунивает над Лавровым.
Лопатин — Лаврову из Парижа в Лондон, 4 января 1875 года: «Жена Глеба Успенского говорит, что тут была некая Варгунина (из богачей), которая держит у себя на столе Ваш портрет и «Вперед!», вздыхает и закатывает глаза при разговорах на эту тему. Жаль, что она уехала, а то тут можно бы сорвать. Впрочем, мы, может быть, найдем к ней письменный ход».
