Орелик вопросительно взглянула на товарища. Давид мог лишь плечами пожать в ответ. На всякий случай ещё раз потребовав рыбу, девушка вернулась на сено.
Ждать пришлось не так уж и долго. Волосатик пришёл минут десять спустя, принёс что-то завёрнутое в кусок ткани. По команде начальницы сунул ношу в клетку.
Это была жареная рыба! Вернее, обожжённая на огне. Зло выругавшись под нос, Орелик разломила тушку, тут же зашипела, тряся пальцами. Рыба была очень горячая, только что с огня, даже дымок пошёл из внутренностей. Готовили её поспешно, не потрудившись выпотрошить, корочка обгорела, превратилась в золу, а внутри мясо осталось сырым. В другой раз Давид побрезговал бы таким «угощением». Но сейчас ударивший в ноздри аромат заставил желудок жалобно заныть. К тому же Русана первой запустила пальцы в «блюдо».
Надсмотрщица взвизгнула, едва они сунули в рот по кусочку розоватого мяса, вскочила с места, уронив альбомчик. Ошарашено смотрела, не в силах поверить глазам. Затем опомнилась, сбивчиво запричитала. Разбирать, что она хочет, было некогда, Давид сосредоточился на еде. Железистый вкус рыбы теперь не казался странным как в прошлые разы. Да и анализировать, какой там у неё вкус, не приходилось. Рыба маленькая, а аппетит — огромный.
Испуганная надсмотрщица не придумала ничего лучше, как опрометью броситься к ближайшей лестнице, ведущей на верхние ярусы. «Ишбит звать побежала», — догадался Давид. Сделалось стыдно. Как в детстве, когда тайком от родителей учинял что-нибудь запретное и постыдное.
Рыбу они съели почти целиком, оставив кучку обглоданных костей и самое неаппетитное из внутренностей. Управились быстро, раньше, чем клетку окружила толпа разбуженных туземцев. Поняв, что Ишбит среди них нет, Ароян вздохнул облегчённо. Видимо, хозяйка дворца поняла свою неправоту, и с завтрашнего утра рацион изменится.
Всё ещё голодные, — сколько там той рыбёшки! — но довольные маленькой победой, Давид и Русана улеглись спать. Но аборигены не спешили возвращаться в дом. Стояли молчаливые и хмурые, таращили глазища. В конце концов даже Орелик не выдержала. Повертевшись на подстилке, села, прошипела рассерженно: «Чего вылупились?» И как ответ на её вопрос, в дверях, выходящих на лестницу, показалась Ишбит. Взглянула на клетку, начала неторопливо спускаться, бережно удерживая в руках чёрный кувшинчик. Давид поспешно отвернулся, втянул голову в плечи, готовясь услышать нотации. Оправдываться не хотелось, съели и съели, ничего страшного не случилось. Однако, против ожидания, Ишбит молчала. Подошла к клетке, остановилась, как будто чего-то ждала.
Заснуть ни Давид, ни Русана так и не смогли. Минут через десять обоим ужасно захотелось пить. Они мигом выхлебали всё, что оставалось в ковшике. И следующий, принесённый волосатиком, и ещё один. Жажда была такой, что они никак не могли напиться. Давиду казалось, что живот раздувается, превращается в шар, грозя лопнуть.
Не лопнул — вывернулся наизнанку. Первой стошнило Русану. Ароян даже испугаться как следует не успел, когда девушка, взревев, перегнулась пополам, выплеснула на пол содержимое желудка. Потому что в следующее мгновение он и сам забился в конвульсиях.
На смену рвоте опять пришла нестерпимая жажда. Но вода не держалась внутри. Это был адский цикл, беспрестанная пытка. Давид не помнил, как взошло солнце, лишь отметил, что светло, а клетку по-прежнему окружает толпа туземцев. Это было далеко, на границе восприятия. В ушах звенело так, что ни один звук извне не мог достигнуть сознания. Временами отказывало и зрение, предметы двоились, теряли очертания, расплывались гротескными серыми пятнами. Он сгорал, умирал от жажды, молил дать хоть каплю влаги, хоть глоток. Чтобы потом проклинать этот глоток, вырывающий внутренности.
Он не знал, сколько длилось мучение. Кажется, солнце успело прочертить почти половину дневной дуги. Сил не оставалось даже на то, чтобы приподняться. В короткий миг передышки, когда конвульсии замерли, а жажда не успела выжечь разум, Давид увидел корчащуюся в грязи девушку, догадался, что выглядит не лучше. И понял, что это агония. Орелик не могла говорить, лишь глаза на перепачканном зеленоватой пеной лице молили о помощи. Не спасти — выполнить данное когда-то обещание. Но как?! «В зависимости от обстоятельств».
Ишбит так и стояла у самой клетки, и в нечеловеческих глазах её Давид увидел сострадание. Собрался с силами, просипел: «Шусса… Дади шус… Русит шус…» Поняла ли она просьбу? Он не знал, вновь вспыхнувший во внутренностях огонь пригасил сознание. Но в ковшике в этот раз оказалась не вода. Ментоловый лёд мгновенно заморозил глотку, пищевод, желудок, грудь. Холод пошёл по конечностям, а Давид пил, пил, пил спеша превратиться в бесчувственный кусок льда раньше, чем взорвётся.
* * *
Очнуться заставил холод. Озноб бил так, что зубы стучали. Давид открыл глаза и удивился темноте, укутывающей, словно покрывало. Он так привык к желтоватому свету факелов, постоянно горевших над головой, что даже растерялся немного.
