Он остановился в полушаге от нее, взирая на девушку с высоты своего роста, молчаливо разглядывая ее лицо вблизи, позволяя своим глазам пройти путь от прямого лба до строгих темно-русых ресниц и влажных алых уст, задержать взгляд у родинки на подбородке. С его губ не сходила таинственная и всезнающая улыбка, но она не была злой, хотя кончики ее пальцев покалывало от желания разодрать его красивый облик в кровь. И тогда Айвен поняла, что смотрит на него своим открытым и любопытствующим взором. Позволено ли ей смотреть на этого человека или же ее ожидает страшное наказание? И сейчас по одному его слову и краткому вздоху в тихий коридор, где пестрели узоры цветов и красок, благоухание и яркость света, ворвутся стражники, что сделают ее жизнь более невыносимой и более испытующей, нежели прошлое заключение. Однако проходили долгие секунды, что превращались в минуты, но он не произносил ни единого слова, словно испытывая ее на выдержку.
В конце концов, человек тяжело вздохнул, прикрывая ладонью глаза, и в каком-то нетерпении и разочаровании сказал:
— Неужели тебе даже не интересно, откуда я так хорошо говорю на твоем языке? Хотя, быть может, ты меня не понимаешь и вовсе, или же просто не желаешь вслушиваться в слова, — нечто, сравнимое с усталостью дрейфовало в низком тоне его гласа, и крупица ярости зажглась огнем в глазах, но мгновенно растворилась.
О нет, его слова, и звук его голоса были подобны музыке. Она упивалась его речью, по которой так скучала, и уже не надеялась когда-либо вновь услышать ее. Айвен думала о том, каким прекрасным может показаться звучание родной речи, лучше пения соловьев и иволги, игры хрустальных лютен, чьи овальные лады сияют блеском звездных рек, а солнечная резьба небесных ночных карт ярче голубого пламени. И она стиснула зубы, чтобы не пасть перед ним на колени, и не начать молить о том, чтобы он говорил и говорил. Она могла бы слушать этого мужчину долгими и бесконечными часами, как край неба, что казались бы непродолжительнее вдоха.
Асир оглянулся, будто ожидал появления нежданных визитеров, но сады и площади внутренних дворов были сокрыты от ее взгляда, и она не могла различить через столпы воды человеческих фигур.
— Ты боишься говорить? — поинтересовался Асир, наклоняясь к ее лицу, и она смогла уловить в воздухе приторный аромат душистых масел макадамии и горького миндаля, смешанного с ивовым медом, которыми растирали женские тела перед ночью ублажения, в его дыхание она различила мановение свежей мяты, и она отпрянула от него, обнимая себя за плечи, словно этим бесполезным движением могла уберечь себя от его бархатных, нежных, как холодная вода, рук и пронизывающих, как острие, глаз. Но она видела этого человека прежде, и знала, что в доме наслаждений он сопровождал провинившихся в подземные коридоры, что находились глубоко под землей. И порой в затмении своей пламенной темницы, до ее слуха доносились рваные крики боли, истерзанный плач и звук шипящего металла, кипящей воды.
— Нечего боятся, — спокойным и размеренным голосом говорил он, будто желая успокоить перепуганное дитя, и рука его прикоснулась к ее щеке. Его пальцы обжигали в сравнении с ее холодной кожей, так под жаром раскаленного клина тают снега. Губы мужчины приоткрылись, как если бы ему не хватало воздуха, и указательный палец прочертил неровную дугу вдоль правой щеки до подбородка, задерживая прикосновение у самого кончика, словно он не желала расставаться с этим запретным и притягательным холодом. Его рука опустилась, и губы сжались в тонкую линию, когда он вновь обрел самообладание, надевая на себя кандалы, что сдерживали пагубное желание, что снедало изнутри.
— Я не дворянин, в моих жилах не протекает голубых кровей, и, как и ты, я раб в услужении своих высоких господ, хоть и занимаю более достойное место в убранстве моего настоящего владыки среди всей остальной прислуги, — он исподлобья посмотрел на нее.
— Тебе дозволено говорить со мной, никакого наказания за любое твое слово, даже самое грубое не последует. Я предпочитаю, чтобы люди, с которыми мне предстоит вести дела, были со мной во всем откровенны.
Но Айвен не произнесла ни единого звука, твердя громогласно себе в разуме приказания тиши, безмолвия и вечного молчания. Говорить нельзя в присутствии тех, кто стоял выше по статусу. В последний раз, когда она посмотрела на дворянского сановника, ее лишили ног. И его попытки вывести ее на мирную беседу, могли быть притворством, за которое она позже могла получить сполна.
Асир скривился и натужено вздохнул, прежде чем сложил руки на груди:
— Я не буду тебя заставлять делать то, чего ты не желаешь. Однако же, в присутствии моего господина тебе все же придется говорить по его приказанию или просьбе, как и выполнять его желания, ведь именно он купил тебя ценой крови и жизни многих отпрысков известных родов. Правда, полагаю, что он не считал павших прошлой ночью дворян истинными служителями золотой Империи.