— То, что ты говоришь верно, но я действительно могу пригодиться тебе и твоему хозяину, так я смогу расплатиться за спасение своей жизни и вернуть свой долг, ибо не создания ночи поджидают его за вратами Кашира, а нечто более грозное и пугающее.
Таор нахмурился, опираясь на локти, не сводя с женщины задумчивых, непонимающих глаз, и тихо, как падение пера иволги в ветрах, спросил:
— Кто ты?
Иветта печально улыбнулась, откинув сплетенные в искусные косы волосы за спину, и едва слышно ответила:
— Я прорицатель, и мне дано видеть то, что лежит за пределами снов и этого мира. Я помогу тебе вернуться к человеку, которого ты так хочешь защищать, а я хочу спасти.
В индиговых заоблачных высях поднималась неистовая буря, гремели грозы, рассекая черные сумрачные облака, вонзаясь ослепительными серебристыми копьями в землю, и поднимая светлые и обжигающие медные пески в высокие снопы. Ее изумрудные глаза оставались непроницаемы и холодны, но темнота, отражающаяся в зеркальной глубине, преображала оттенок прекрасных глаз в мутное и серое стекло. Пальцы изящных женских рук подрагивали, когда девушка с усилием сжимала кружевные платиновые перилла, и сапфировые бусины ягод голубой жимолости, ловили драгоценными гранями сияющие вспышки молний. Иветта стояла на открытой палубе, наблюдая, как вьются черные гарпии в вышине, как огненные прожилки крыльев темных миражей мелькали в воздухе, как одинокое пламя в окаймляющей пространство ночи.
В один недолгий миг, небеса озарили жемчужные крылья соколов. Сотни и тысячи птиц парили в беспросветных тучах, круша сверкающими белизной перьями туманы и смог, опадающие волны мрака, и Иветта не могла отвести взора от пронзающего воздух вышины грациозного полета. Ее губы приоткрылись в детском и ликующем восторге, глаза засияли пламенем восходящей на свод темно-пурпурного неба звезды, когда она невольно подняла руки к черному куполу, над которыми сгущались смерчи, словно желая, чтобы ветры подняли ее в небеса, и она смогла раскрыть руки в стороны, как свободная птица. Она слышала о ветряных соколах только из уст сказителей, что приходили за чашей горячего супа и фиников в небольшие таверны, и получали ночлег и пищу за свои истории. Иветта прислуживала в небольшой чайной, куда привозили малоизвестные, но редкие сорта китайского чая, и в тайне в свободные вечера, сбегала в бедную трактирную для крестьян и небогатых ремесленников, находившуюся через несколько кварталов. В те далекие вечера, наполненные зноем и шумом повозок, запряженных огромными черными быками на забитых торговцами рынках, спешащих людей с кожаными мешочками с золотыми монетами, перевязанными на пояснице; узких улочках и скверах, где жарили крупный каштан и кедровый орех, варили сладкий воск и наливали мед на свежеиспеченный хлеб, она на какое-то мгновение могла жить обычной жизнью: не слишком хлопотной, и не слишком легкой. На базарах под тканевыми цветными навесами, сшитых из различных ярких лоскутов, продавали удивительные нефритовые бусы и кольца, бирюзовые браслеты, украшения из серебра и красного золота; книги с янтарным теснением и эфирные масла из цветов и фруктов. Ее скромного заработка хватало на сытый ужин, целый цилиндр воды и кусок свежего мыла, а порой она баловала себя красными и румяными яблоками, сладкими, как холодный щербет, поэтому Иветта долгое время относила себя к обеспеченному слою жителей среди нищеты. Вслушиваясь в легкое произношение и красоту слов неродного наречия, истории, рассказанные мудрецами, она удивлялась завлекающему и берущему за душу повествованию, и часто возвращалась за полночь, неспособная заснуть от быстро колотящегося в груди сердца на пустом и темном чердаке чайного домика, вслушиваясь в тихую мелодию открывающихся звезд. Она сбегала на вечера историй и в часы жарких песчаных бурь, когда багровые пески, падали на землю, закрывая собой небо, опускаясь непобедимыми волнами на город; и в сезоны холодных ливней, когда долгие недели шел нескончаемый и ледяной дождь, и свинцовые тучи так напоминали ей о былом доме.