Серебристых соколов нельзя поймать, сотканные из ветра крылья их обращаются в несущиеся облака и воздух, при свете солнца они прозрачны, как льдины и белый кварц; а постичь знания, что записаны орнаментными золотыми рунами на их перьях, сможет лишь тот, кому посланы небесные покорители. Создание таких птиц было сравнимо чуду, на воплощение одной требовалось неимоверное количество духовных сил, мысли, потому как каждый взмах крыла был отражением фантазии, словно каждый крылатый хищник летел по направлению невидимой небесной карты. Соколы и ястребы, коршуны и грифы использовались для передачи посланий, и могли существовать на протяжении десятков лет даже после исполнения наказа своего создателя, но увидеть их вживую, она не мечтала и помыслить. Только истинно искусные властелины, которым подчинялась стихия, могли создать из неживого элемента настоящее и живое существо, но темнота нависала и сгущалась беспросветным пологом. И яркий свет луны не мог пробиться сквозь густоту облаков.
Сердце ее волновалось, как мятежные но ей не было страшно, когда она ступила на горячие и еще не остывшие от марева полудня пески. Тени преследовали ее, но не смели коснуться, рассыпаясь прахом от ветров, окружающих ее облик. Она видела, как ползут когтистые щупальца и гримасничают темные фигуры на белоснежных стенах фрегата, пытаясь дотянуться до сердца и открытой души, но они исчезали, как растворяется мираж черноты при наступлении первых отблесков рассвета. Кожаные сандалии были удобными, и Иветта с трудом могла вспомнить, когда носила такую качественную обувь в последний раз, а к коже такого кроя она прикасалась впервые. В городах она бегала босиком, часто сбивая ногти и стопы в кровь, часто выдергивая из-под кожи мелкие занозы и стекло. И все же лучше провести ночь под теплыми одеялами, на матраце и горячим хлебом, нежели покупать пару ботинок. Столь многое изменилось с тех пор, когда он вновь чувствует подошву под ногами.
Девушка шла медленно, ноги все еще плохо слушались ее, и тело было тяжелым, словно на плечи она водрузила себе мешки с песком и щебнем, мышцы сковало свинцом и горячим расправленным железом. Каждый шаг был полон агонии и нестерпимой боли, и в сердце ее что-то кричало, когда она сжимала ткань своего длинного платья на груди, силясь разорвать материю, содрать с себя кожу и кости, сгорая от желания узнать, что стало причиной такого невыносимого огня. Холодные ветры поднимали золотые пески, раздвигая черные утесы, и жгучие песчаные бури, поглощали темноту. Ее черные ленты кудрей взметнулись в вышину от сильного порыва ветра, и она резко опустила на глаза платиновые очки, и по светлым стеклам мгновенно забарабанили мелкие песчинки, летящие навстречу. За воздушными бурыми бурями вспыхивали серебристые и молочно-лазоревые огни, хрустальные крылья, вздымающие под собой горячие пески и расколотые на крупные осколки землю.
Иветта замерла, прислушиваясь к реву бури, не в силах отвести взора от кристального дракона, что парил под звездными сферами оттенка лаванды и сирени, бледного аметиста и полной кремовой луной. Взмах его прозрачных и студеных крыльев был ледяной водой и падающим снегом, тающим на щеках и ресницах, и когда она делала вдох, ей чудилось, что она погружается под толщу воды. В сказаниях она слышала о драконах, но никогда не могла себе представить, что сможет увидеть переливающиеся сапфиром и лазуритом крылья, бриллиантовую чешую, посыпанную инеем. Она глубоко вдохнула в себя воздух, чувствуя смерть и страх, развивающийся в небесах, чувствовала, как руки ее захватывает пламя, раскаляя кости под кожей и плавя вены, сжигая кровь. Его крылья были темным океаном, дождем и рекою, растекающейся по берегам, затапливающим склоны гор из хризолита. И в холодных всплесках ветра, она могла видеть лицо человека, спасшего ей жизнь.
Иветта согнулась, прижимая руки к животу, и склоняя лицо к земле, пытаясь изо всех сил отдышаться, внутренности скрутило и виски раскалывались, когда перед глазами возникали новые видения — пожирающий огонь, облизывающий ее ступни; дыхание белоснежных барсов, что ступали по ночным пустыням, поднимая вверх темные кисточки ушей, что преданно вслушивались в отданное приказания хозяев; золотая маска мужчины, восседающего на гнедом жеребце, что с равнодушием взирал на живую казнь. И сверкающее медное пламя скользило по контурам кружевных орнаментов маски. Дворяне, проклятые османцы сожгли дотла ее родителей, и она даже не видела, как их тела потопил огонь, ибо сам воздух сгорал. С ней в лагере было столько стариков, грудных детей и подростков. На нее одну чудом уцелевшую девочку, сцепили чудовище, которое сокрушало горы и расплавляло землю, даже сейчас стопы горели от жара, растекающегося по медному песку.