— Ты не сможешь дальше передвигаться, — произнес он, крепко удерживая металлические звенья в правой руке, и оборачиваясь к мужчинам, что все еще стояли не дальше двух шагов от прокаженной, готовые в любое мгновение схватиться за драгоценные эфесы своих могучих мечей и разломить ее тело надвое, как грань стекла. Женщины, что были в его окружении, мягко ступали по начищенным плитам, удерживая в руках чернильные лютни, что были темнее лесных сумерек, и текстура дерева сверкала лаком, а бриллиантовые вкрапления, как далекий лунный свет, сияли яркостью иных планет, и знойный воздух разглаживался, касаясь кристальных струн. Женщины были красивы, ни в коей сравнение с ее изуродованной сущностью. Кожа их была темна, как светлая патока, и на челах, украшенных орнаментами красной и златой краской, глаза их сияли ярче сапфировых небес и блеска водной глади в сумеречье. Айвен боялась посмотреть на себя в зеркало, и была благодарна тому, что ее угнетатели не повесили напротив камеры, в нескольких сантиметрах от нее, огромное напольное зеркало, которое обнажило бы ее суть полностью бы перед ней самой. Догадайся бы об этом, владыка этих дворцов, он бы скорее не отказал себе удовольствие самолично лицезреть отчаяние на ее лице, последний проблеск ускользающей надежды, но это сломило бы ее окончательно, и тогда бы может девушка и решилась бы откусить себе язык. Должно быть, неприятная смерть — больно и отвратительно, омерзительно. Она не хотела себе такого окончания, даже когда сама жизнь оставалась бессмысленной, выглядело бы так, как будто она сдалась под тяжестью оков всего мирозданья, даже рептилии и мошки не могли закончить свое существование более жалко, нежели самоубийство. Отрешиться от наваждения и унижения было последним и крайним исходом, на который она не решалась решиться. Гордость, остатки самообладания не позволяли.
— Вы можете сопровождать нас и присутствовать при ее приготовлениях, если вы не доверяете мне, — он выгнул одну из своих изысканных, ухоженных бровей, в которых сияли перламутровые камни, одаривая стражников оценивающим взглядом, в котором плясали лазурь океана и медная кровь солнца, отраженная на гребне восходящей волны, и белизна крыльев иволги, рассекающих прозрачные валы морские.
— Однако же, мои действия продиктованы лишь привнесениям дальнейшего благоденствия нашему господину, как и всему красному дому и его обитателям, — мягко говорил он, словно голосом ублажал белоснежного тигра, чей жестокий рев прорезал праздную тишину, чьи когти врезались в вишневый гранит.
— И все же, я оставляю вам право выбора — вы можете быть свободны от нынешних хлопот, или же последовать за мной и моими прислужницами. Голос его тек, как медовая река, такая же плавная и нежная, как теплая струя ветра, что возносит лепестки жасмина к ночному небу.
Уверенность и стойкость ее пленителя блекла, она ощущала это в колыхании воздуха, в задержанном глотке воздуха и напряжении стальных мускулов его тела, его широкоскулое недавно багровевшее от гнева побледнело, и веки дрогнули, а челюсть окоченела. Человек изогнул порезанные белесо-седыми шрамами брови, и, повернувшись на темных каблуках, проследовал вдоль холла, чьи полы затоплялись чистой водой. Его сандалии звонко ударялись о кромку воды, посылая рябь во все направления, и дребезжание водного хлада, достигло и ее кожи, прикасаясь к обрезанным кончикам грязных волос, делая их темнее, словно окрашивая смолой. Айвен продолжала лежать на белых плитах, ощущая прикосновение к оголенной плоти солнечного света, не решаясь закрывать глаз. Страх покинул ее, оставив после себя опустошение. Соленый привкус крови блуждал во рту вместе с едким налетом тухлости и гнили, словно на кончике языка собралась вся мерзость человеческого существа.
К ней прикоснулись. То были мужские ладони, невероятно мягкие и теплые. Кончики пальцев провели прямую, едва ощутимую линию вдоль позвоночника, и искры жара пронеслись по хребту, и если бы она совсем не потерялась в ощущениях, то дрожь бы окаймила в буйственным трепете тело.
— Кожа просто великолепна, — произнес мужчина, нагибаясь, и она смогла ощутить легкий аромат свежего нарцисса, исходящего от него, и чуть приоткрыла губы, чтобы вздохнуть в легкие сладковатое благоухание.
— Лебеди мои, подойдите ко мне, — прошептал он, призывая к себе прекраснейших из дев, преисполненных воздушной легкости и грации природной, как хрустальные потоки водопада, и женщины окружили его. Золотые пояса стекали с их очерченных и тонких талий, капли бриллиантов дождем опадали на длинные волосы — темные и каштановые, огненно-рыжие и злато-карие. Стройные и прекрасные, как дикие лани, как горлицы и соколы в своих белоснежных и красных платьях, что развивались длинными мантиями над ними — и злато, и платина украшали их обнаженные ключицы и плечи. То были сапфировые зимородки и янтарные, краснокрылые малюры из цельных рубинов, их тонкие кисти рук и изящные стопы покрывали алмазные цветочные лозы.