— В своей жизни я погублю много людей, Таор. Невинных людей, которые умрут в мгновение ока от моей ярости, завладевшего разумом безумия, и никто не сможет противостоять моему могуществу. Никто не посмеет поднять против меня меч или сразить неукротимую стихию северных ветров, что принесут черные бури и кислотные дожди, разъедающие алмазные крыши дворцов и рубиновые купола храмов. Империя падет под силой лютых и злобных смерчей, грянувших с небес, на землю канут дожди, что смоют малочисленные деревни и селения в горах. Золотые посевы пшеницы будут в углях и карминовых глинистых потопах, наступят голод и лихорадка, люди будут умирать. Я привнесу бедствия в этот мир, которые еще не видела Империя. Ненависть будет царствовать в моих глазах, жестокость овладеет сердцем. Я не успокоюсь, пока твердыня не дрогнет и не расколется на части — вот, чем я стану, и что привнесу в свой дом. Вот, за каким чудовищем ты ступаешь и, которому покровительствует твое доброе сердце.
Анаиэль подобрал золотые узды с двумя кольцами на концах, и широкие крылья, в которых застыли бриллиантовые льдины и снега на пиках гор, и звездные тропы, распахнулись навстречу чистым небесам.
— Я отпускаю тебя от всех отданных мне прежде клятв, Таор, — продолжил говорить мужчина за пересечением холодного ветра, что окружало его священным, благостным покровом, белоснежной аурой, и горячего рычания львов, раздирающих когтями заледеневшие земли.
— Я могу стать смертью и для тебя, Таор. Я освобождаю тебя не в наказание, а за верность и преданную службу, отныне ты свободный мужчина, и ты самостоятельно выбираешь свой путь. Больше ты не раб и не наемник. Мои небесные соколы улетят в Сион, к моему брату и отцу, к наследникам всех двенадцати великих домов, возвестив их о том, что случилось в городе Кашире, — шептал он, крепче хватаясь за удила, но удерживался он за последние остатки своей воли. Таор видел его усталость и безмерное изнеможение, знал, сколько сил физических и духовных уходило на воплощение живых созданий, как и понимал, что этот мужчина не станет жалеть себя, отдавая последние силы, и даже когда его глаза сомкнуться, он все равно продолжит удерживать в своих ладонях клинок, чтобы бороться против тьмы.
— Вы не сможете выдержать в предстоящем сражении в таком состоянии, с таким трудом держась за удила, — он бросил взор на руки мужчины, которые охватила страшная дрожь, и знал, что через некоторое время ему станет трудно дышать.
— Ваши конечности сдавит болью от переутомления, не так много времени прошло с момента моего исцеления, и Вы еще не окрепли. Вы совсем один, некому будет поддержать Вас, когда тьма затопит свет луны, — говорил он, хоть голос и был хриплым, смотря в упор небесно-зеркальным очам, затягивающим в свою сапфировую гладь.
— К чему столь безрассудная погибель? — прищурившись вскричал он, вонзая ногти в окровавленную плоть. — Город Кашир нельзя вернуть, если его стены захватили высшие господа ночного двора, то не во власти обычных смертных. Город погряз в своих собственных грехах, и потопит и Вас вместе со всем золотом, хранящимся в сокровищницах.
Анаиэль тихо улыбнулся, смотря на застилающую небеса платиновую луну, и воздух, что лиловыми вихрями проскальзывал меж облаков, в его глазах тонула такая нежность, от которой цепенело сердце.
— Позаботься об Иветте, если ты стал моим другом, Таор. Не оставляй ее во тьме одну, оберегай ее, как оберегал меня, если ты мой духовный брат, — тихо говорил мужчина, не глядя на пустынного воина, но режущие оголенные плечи ветры, доносили до мечника слова его господина, как и чувства, что он испытывал, вспоминая о той, чьи смольные кудри расчесывал, заплетая причудливые косы, чью кровь смывал с собственных рук, чьи слезы стирал, когда она кричала во сне. Он думал об аромате жасмина, исходящем от ее мягкой персиковой кожи, об изумрудных глазах, в которых затерялись отливы и приливы зеленого моря, об алых губах, что тронули рассветные лучи огненной зари, когда она возлежала на кремовых шелковых простынях. Он просто хотел, чтобы она смогла жить и дышать воздухом морского бриза, нежиться в ласковом тепле солнца и лавандовом вкусе холодных вод. Желание охватило его, когда на губах застыла горечь и соль от печали, таившейся в ее глазах, о смертности, что покоилась в утонченных бледных чертах.
Анаиэль де Иссои бросил на черного мечника в последний раз взгляд своих небесно-лазоревых глаз, глубоких, как синие море, и дракон изо льда и стекла, воссозданный из ветра его крылатой души, устремился в вышину, а вместе с первым взмахом прозрачных крыльев морской пены, взметнулся желтый песок и малахитовое стекло под когтями тигров и барсов, агатовых копыт разъяренных вепрей и черных быков.
