Таор прищурился, высматривая в темноте высокие шпили корабля и серебряную палубу. Фрегат напоминал древний дворец, исписанный чернилами фантазии лист, что обратился явью. Он никогда не мечтал увидеть один из таких кораблей, ни одна имперская шхуна не сравнится с великолепными мачтами и палубой, внутренними залами и комнатами, спиральными лестницами и фонтанами, которых было не счесть. Но в серебряных покоях осталась та женщина, возлежа на золотом ложе с нефритовой спинкой, с глазами белой сипухи, расчесывая длинные курчавые волосы, темноте которым позавидовал бы любой каллиграф, блуждающий в поисках туши.
— Я отправился в Даррэс из-за слухов, которые слагали об этом городе, но я, как и многие другие был увлечен богатствами, спрятанные в вековых стенах. И я надеялся, что смогу отыскать сокровище, что так жажду заполучить, и вернуться с честью домой, — промолвил он, опуская равнодушный и пустой взгляд на сцепленные в замок пальцы рук.
— Но я ничего не нашел, — прошептал мужчина, вновь обращая взгляд к зеркальному полнолунию, и голубые глаза его стали почти что белыми, как диамант. И в это мгновение из песчаного покрова расправил свои воздушные крылья белоснежный дракон. Тело его покрывал алмазный лед, переливающийся темно-голубым огнем, будто крылья голубой сойки, и холодный свет струился по кристальным венам гигантских крыльев, прозрачных, как стекло и слеза, как первые капли дождя в сезон засухи. Чешуйчатое тело сияло, как заря на глади глубокой реки и серебристый звездный свет. Таор вздернул подбородок, пристально следя, как на закругленные в спирали остроконечные рога, падает призрачный лунный поток, но не сдвинулся с места, пытаясь выровнять дыхание и справиться с дрожью, обуявшее тело.
— Когда-то я читал, что в стенах древнего Дарэсса был спрятан клинок из белого металла, чистого, как хрусталь и воздух. Обладающий таким клинком, смог бы одним взмахом покорять города и царства, преклонять к своим ногам всевластных господ и непокорных мятежников.
— Однако если клинок не примет своего владельца, то человек, коснувшийся белого металла, сгорит в очищающем пламени, — спокойно возразил Таор, чувствуя, как немеет лицо, и он в успокаивающем жесте провел рукой по спутавшимся темным волосам.
— Я всегда полагал, что это быль, но все слушают сказителей у огня долгими вечерами: и дети, кутаясь в материнские шали, и старцы, связывающие корзины крючком. Каждый путник мог остановиться в таких племенах, не имея крыши над головой в жарких пустынях, вслушиваясь в таинственные сказания о великих победах и тех смертных, что стали судьями, что теперь наблюдают свыше за нашими делами. Наемников любят в странствующих кочевых племенах, что никогда не остаются на одном месте, и горячим супом накормят и вяленого мяса не пожалеют, и пригласят в одну из палаток, согреваясь теплом тел других. Под холодное утро ни за что не захочется выбираться из-под тонких одеял. На ночь старейшины будут читать сутры, и возжигать курения, отгоняя ночных призраков, но одинокого человека, искусного в орудовании мечом, всегда пригласят на ночлег. Однако же, — он помедлил, чувствуя, как ползущий вдоль позвоночника холодок заставляет забыть о тупой и прожигающей боли в окровавленных ладонях, — сказания и присказки всегда остаются таковыми. Мой господин все это время желал получить несуществующий меч? — осмелился вопросить мужчина, угрюмо смотря на заледеневшую землю.
Анаиэль сложил ладони лодочкой, и Таор в очередной раз подивился ухоженности и чистоте рук мужчины, сидящего перед ним.
— Меч, выкованный из капель восхода и последней канувшей слезы заката, существует, Таор, — в смертельной твердости объявил он. И резко поднявшись с корточек, направился к дракону из мерцающего хризолита, опускающего стеклянное крыло, чтобы всадник смог взобраться на окаймленную шипами спину. И прежде чем ступить на крыло, сотканное из заоблачной выси, мужчина обернулся к мечнику, теперь его взгляд изменился — он был полон решимости и бесстрашия, ради служения этому человеку, Таор готов был вырвать свое собственное сердце. И он не сводил с него своих глаз, не мог отвернуться, такая сила таилась в каждой черте красивого лица.
