- На мои оперы нельзя прибывать за пять минут до начала, а тем более опаздывать! Если ваш император так поступает, значит, он ни черта не смыслит в моей музыке, а значит, мне нет до него никакого дела! Я отказываюсь выходить на сцену! Я разрываю контракт! Я покидаю вашу сонную, зажравшуюся империю! Я уеду в Россию, и пусть там мою музыку слушают белые медведи и волки, уж они-то будут куда более благодарными слушателями, чем ваши раззолоченные ослы!
- Замолчите, замолчите, умоляю вас, вас все слышат! – даже сквозь толстый слой румян и пудры видно было, как побледнел несчастный директор Оперы.
- Верните мне мою палочку, болваны! – от громоподобного крика маэстро, казалось, содрогается все грандиозное здание оперного театра. – О, Людвиг Вительсбах, мой покровитель, почему ты умер!
- Это конец! Срыв спектакля! Оскорбление его императорского величества! Мое увольнение! – лепетал директор театра, и его толстые щеки тряслись от страха.
Но буря не утихала. Казалось, ее слышат не только за кулисами, но и в зрительном зале. Дело грозило принять самый скверный оборот.
Но тут сквозь толпу любопытных протиснулся какой-то высокий человек, которого здесь никто никогда прежде не видел. В руке он держал дирижерскую палочку, которую Ветнер тут же узнал.
- Это она! – хватая палочку, воскликнул маэстро, и лицо его осветилось радостью, как будто он в руках у него оказалось целое состояние. – Моя палочка! Моя дирижерская палочка!
Он осыпал ее поцелуями словно возлюбленную. А затем вспомнил о человеке, доставившем ему потерянную было палочку, взглянул на него и застыл в изумлении.
Лицо этого человека было слишком хорошо знакомо Ветнеру. Только глаза у него были другими, черными. Рядом с ним стоял другой человек, также хорошо знакомый Ветнеру.
Подскочивший директор Оперы был рад до безумия тому, что сумасшедший гений обрел свою палочку и успокоился.
- Маэстро, разрешите вам представить господина Виттеля. Вы с ним общались по переписке, он автор либретто оперы, которую вы создали и которой сейчас будете дирижировать…
- Вы живы… - пробормотал потрясенный Ветнер. – Ваше вел…
Виттель прижал палец к губам. Он сделал знак остальным и все отступили на почтительное расстояние. Так люди безотчетно повинуются знакам тех, в ком чувствуют не только привычку, но и право повелевать. Рядом с Ветнером и Виттелем остался лишь один человек – высокий, стройный, красивый, но с чуть длинноватым носом. Одет он был скромно, хотя в нем за версту можно было увидеть аристократа.
- Мы с вами уже встречались герр Ветнер, - проговорил Виттель. - Но мне хочется и дальше сохранять инкогнито. Простите, что предложил вам свое либретто, не открывая имени. И сейчас в зрительный зал я не пойду. Буду слушать вашу чудесную музыку из-за кулис. Еще слишком многие помнят меня… Но скоро забудут. И чем скорее, тем лучше.
- Так вы теперь…
- Я не хочу повелевать людьми, Ветнер. Я слишком долго не понимал, что не хочу этого делать, да и не умею. Мой брат стал хорошим королем, в отличие от меня. Он умеет править людьми, заботиться о них. Я же всегда жил в своих грезах. И понял, что для меня будет лучше стать властелином моих грез. Теперь я повелеваю своими героями, персонажами, если угодно. Кажется, у меня это неплохо получается. Это уже вторая опера, которую вы написали по моему либретто, маэстро. И, я искренне надеюсь, не последняя. У меня готово третье либретто. Мой издатель – господин Плетцен – пришлет ее вам. Не так ли, Карл? – с улыбкой обратился Людвиг к своему спутнику.
Тот улыбнулся.
- Умение господина Плетцена плести интриги оказалось незаменимо в издательском деле, - заметил Людвиг. – Он оказался отличным издателем.
- А как же Лебединый замок? – растерянно спросил Ветнер. – Вы так любили его…
- О нем рассказывает мое новое либретто, которое мой издатель и друг вам принесет, - Людвиг, не стесняясь, поцеловал Карла в щеку. – Пойдем, Карл. Будем слушать чудесную оперу из-за кулис. Мы с тобой слишком долго были на сцене, пусть теперь там блистают другие. Так будет лучше для всех.
- Для нас с тобой уж точно, - с улыбкой заметил Карл.
***
Король Отто II Вительсбах, закутавшись в плащ и надвинув шляпу на глаза, стоял на площади Оперы. Он нередко выходил в город, оставаясь неузнанным. И потому что хотел лично послушать, о чем болтают его подданные на улицах, ибо не слишком доверял сообщениям тайной полиции и льстивым докладам министров. Да и потому что просто любил побыть в одиночестве среди шумной толпы, а не в окружении блестящей свиты.