— Нет прощения и десять лет расстрела. Можно пожрать?
Лизонька, скрестив руки на груди, раскачивалась в такт далекому скрежетанию. Она присвистнула.
— Бека, — закричала она. — Посмотри, к нам пожаловал еще один русский. Отменный экземпляр. Вы сдаете донорскую сперму?
Из Граборовской спальни на четвереньках выползла девочка в спортивных шортах и бюстгальтере. Алекс наконец понял, что дамы сильно навеселе. Девочка села на пороге, икнула и попросила пирожок. Толстая аккуратно ей его бросила, и та так же аккуратно его поймала.
— Как дела, Алекс, — сказала она. — Меня зовут Ребекка Мария. Какой вы толстый. Я вас раньше никогда не видела.
— Я Бартенов. Алекс Бартенов. Вы, наверно, знаете. Я — Поп, Святой Отец. Грабор должен был про меня рассказывать.
— Кажется, я вас знаю, — согласилась Лизонька. — Вы — придурок, да?
— Мы познакомились в самолете, — говорила Лизонька, когда коньяк закончился и Бека принесла с первого этажа рома с «Кока-колой». Мы летели из Фриско, он почему-то прошел ко мне в конец салона и сел рядом. Минут через двадцать после взлета. Представляете? Он сел рядом: ни слова не говорит, не курит, а просто сидит. Ждет, что я с ним сама заговорю. Я ему: «Мне очень нравятся молчаливые мужчины, это… это достойно, а вот женщины должны болтать». А он: «Я люблю молчаливых женщин». Потом повернулся, осмотрел меня и говорит: «Какие удивительно пустые у вас глаза. Вы лахудра?» Хамло невероятное. Только я не обиделась почему-то.
Поп блаженствовал, пил, ел. Ему нравилось, что хозяйка оказалась русской и хлебосольной. Лучшее завершение дня. И еще ему очень нравилось, что Грабор женат. Он вспоминал Эвелину, их семью… дом… Наверно, она уже позвонила в морг…
— У вас нет вот таких сигарет? — спросил он и встал из-за стола, чтобы вынуть из куртки голубую пустую пачку.
— Да, я знаю. Такие выпускают в России… Нет, это настоящая, французская, — посмотрела на пачку Лизонька. — Баранов перед отлетом порвал мой паспорт на четыре куска, я склеила его прозрачной изолентой, поскандалила, пропустили… Грабор откуда-то знал, что у меня разорван паспорт, он поэтому пришел. Может, в аэропорту меня видел… Откуда такие берутся?
— Я знаю Баранова, — сказал Поп. — Он здесь рядом живет, возле кинотеатра «Анжелика».
— Он бандит, — ответила Лизонька. — Я вчера его видела. Вызывался проводить меня на самолет. Слушайте, Алекс, вам не интересно, а мне интересно. — Она сделала большой глоток. — Я нажралась тогда, ничего не помню. Мне Грабор потом все в подробностях описал. Шпион он, что ли… Я знаю, что не шпион. Ты знаешь, Поп, что он не шпион?
— А кто он? Не шпион?
Девушки играли ногами под столом. Батюшка примирительно вздохнул.
— Я Грабора тоже не помню. — Алекс совсем забыл детали вчерашней драки. Ну и ладно, подумал он. Ну лазал по пожарным лестницам. Разбил телевизор. Поцарапался где-то. В конце концов бабу нужно держать в черном теле… — Хочу помню, хочу не помню, — подтвердил он свою мысль. — Мне для памяти витаминов не хватает.
— Я к сестре летела, — продолжила Толстая. — Ненавижу ее, никогда такой стервы не видела. Столько подарков, тьфу… Мне нужно было одному мужику передать в тюрьму деньги… Ну попросили. Я знала его когда-то. Он считал меня за проститутку. Смешно: я к нему ехала из Питера на перекладных, все с пушками, два раза пересаживали. Зачем-то ночью. Мне ночью и так не видно… Ты думаешь, я ему дала? Я спела ему «Подмосковные вечера»… Бабы, вы не поверите, только и всего…
Лизонька поняла, что заговаривается, и перевела дыхание.
— Мы с Грабором раскрутили стюардессу на выпивку. Она маленькая, худенькая, я подошла к ней, ручки ее рассматривала, записала телефон. Что я, не могу ей в Америке найти жениха? Да вот хотя бы тебя, Алекс… Хорошая, неизбалованная девочка… Здесь нет таких…
— У меня это… Есть жена…
— Знаю я таких жен. Там совсем хорошая девочка. Остатки — сладки. Не знаю, как она смогла вынести столько бутылок. Чартерный спецрейс. Впереди сидел хачик. Падла в грязных ботинках. А сзади азербайджанка, толстая, старая, с усами, она, оказывается всю дорогу нас слушала… Из торговли… Я ей потом дала свои фотографии. Баранова, Рабиновича, Наташку…
— Какого Баранова? — снова встрепенулся Поп.
— Другого, — Лизонька погрозила ему пальцем. — Так он разлегся на трех сиденьях и опрокинул на Грабора бутылку вина. То есть — с ног до головы. Мои ребята в самолете летели… В общем, он еще долго извиняться будет за свой Карабах. Я Грабора к Риточке потащила, раздели его, такой дохленький он тогда был, не то что сейчас… Она дала соль, мыло… Завернули его в клетчатый плед, развесили барахло на креслах. Он нахал у вас, конечно. Патриций, бля. Стал по самолету бродить, заглядывал ко всем в газеты. Смешно. Мы как раз над Северным полюсом пролетали. Нам грамоты вручили, все дела.
— Не страшно? — спросила Ребекка. Было видно, что она увлечена рассказом, думает о чем-то, сопоставляет.
— Не знаю. А почему должно быть страшно?
— Я самолетов боюсь.
