Утрату автомобиля обмывали без горести, в быстром темпе, причины торжества никто не помнил уже на втором тосте. Девушки расспрашивали Грабора о случае в аэропорту, интересовались его недавним и давним прошлым. Грабор отвечал скудно, к тому же ничего интересного в своей биографии не видел. Потом играли с высокопоставленными куклами, решили с ними фотографироваться. Переодевались и раздевались барышни легко, увлеченно себя демонстрировали, выдумывая разные эротические сочетания и ракурсы. Грабор отщелкал четыре пленки и по пути в постель открыл окна, чтобы выветрить запах конопли и перегара. Он удивился количеству пустых бутылок, выставленных в коридоре, — такие количества они могли отработать только с Большим Васом и его братьями. Как мы быстро сплотились, ухмыльнулся он.
Многодневная усталость, разбросанность, избыточность и театральность жизни последних дней все более располагали к чему-то простому; по крайней мере, нежному, человеческому. Животные ласки, это ведь именно человеческое: кошки не умеют гладить друг друга, у них нет такой гладкой кожи. Они свалились в постель, украшенные печальными улыбками, с плавностью падающего пуха, едва стоящие на ватных ногах. Разговаривать сил не было, их остатки уходили на то, чтобы раздеться и раздеть друг друга. С рассеянным любопытством Грабор освободил Ребекку от ее шорт, Толстая прижалась грудью к его спине и гладила бедра соседки.
— Какая хорошенькая, — шептала она, будто хотела убедить в этом и себя, и Грабора.
Ребекка мурлыкала, Лизонька начинала рассказывать свои сказки; Грабору нравилось, что он летит, что он ничего не обязан делать, что все происходит само собой, что все правильно и старинно. Они следили друг за другом с беззащитной и щедрой ревностью, Грабор несколько раз поймал на себе блуждающий взгляд Лизы, она смотрела на них с Ребеккой, пытаясь увидеть в них себя с Грабором. Она незаметно, с тщательной нежностью подталкивала его к ней, пыталась управлять его руками, тянула свою грудь к губам девочки, плевала на ладошки и размазывала слюни по соскам. Ребекка стеснялась, испуганно косила на незнакомый член, ждала разрешения хозяйки, — та помогла им обоим, закатив глаза в мазохистской радости.
— Мальчик-мальчик, смотри, какая хорошенькая.
Женщины радовались своей непохожей похожести: Грабор подумал, что они наверняка знают лучше, чем он, что сейчас чувствует каждая из них. Разные формы бедер, грудей, порнографическая контрастность причесок: они отражались друг в друге, проходили друг друга насквозь перед тем как упасть головами на его живот, бормоча улыбчивую невнятицу. По-кошачьи изгибаясь, выпячиваясь перед Грабором и друг перед другом с наибольшим бесстыдством, они вряд ли верили в реальность происходящего, но чувствовали, что их одиночества больше нет: что их любят, жалеют, гладят. Дрожа и перекатываясь вместе с ними, Грабор понимал, что его мужское самодержавие тоже исчезло, что он включен в другую стихию, что и ласковость, и ленивость передались ему от этих двух одурманенных женщин. Их лица, глаза, улыбки вспыхивали матовым светом, становились особенно обворожительными в последние моменты секса, вот это и нужно фотографировать. Только это, ничего прочего. Грабор думал про негра-Джозефа, он хотел отомстить, он хотел отомстить ему своим счастьем.
Лизонька отъехала первая, ушла в аут и, уткнувшись лицом в подушку, нервно вздрагивала. Она не понимала, где и с кем сейчас находится, повторяла имя своей подруги Полы, о которой Грабор знал, что та несколько раз ей позировала и имела какие-то физические отклонения.
— Я вошла и увидела, что ты с Полой, — говорила она. — И я остановилась и долго-долго на вас смотрела… На вас смотрела… А потом подошла и закрыла тебе глаза руками. Слышишь, Грабор? Закрыла тебе глаза руками.
Она могла вспомнить умершего танцора, раздавленных младенцев, эту кровь, смерть, визг — с ней такое случалось в постели, но сегодня все обошлось.
Обслюнявленные, исцелованные, они поднялись часа через два, Лизонька вспомнила, что у них осталось еще по рюмке.
Они сидели на кухне, молчали, барышни улыбались победоносно и виновато. Михаил Сергеевич примостился возле торшера, и пыль старомодного электричества сыпалась ему на плешь. Ботинок с него кто-то снял и затерял в пространствах дома: хотелось верить, что не навсегда. Вообще первый президент становился все более красив и жалок, девки с ним уже наигрались, испачкали помадой. Буш лежал у футона, тоже свернулся младенцем. Было грустно. Грабор поднялся, пробормотав:
— Скоро победят республиканцы. Мы с Попом всё ждем-ждем. Откуда в вас столько похоти? Вы с луны свалились?
