Никакой злости в нем не было, просто хотелось жрать. Он кинул взгляд на Ребекку, и ему показалось, что, несмотря на ее красоту, на лице ее сейчас держится какая-то засохшая корка, изящная корка вместо лица. Он разлюбил эту барышню на мгновение, пока Лизонька листала газеты. Уже рассвело, соседка отправилась в душ, не допив своего коньяка. Толстая села к Грабору поближе, он обнял ее, потрогал пальцем за кончик носа.
— Не напудрен, — сказал бесшумно.
— Зачем ты в нее кончил? — спросила она. — Я тебе не нравлюсь? Ты разлюбил меня?
— Тебе нужно внимательней следить за сюжетом.
— Ай, какая разница, — согласилась Толстяк. — Ведь ты со мной, да?
— С тобой, только с тобой. Ты хорошая д
Зазвонил телефон, на определителе высветился номер Алекса Бартенова. Грабор потянулся к трубке, но оказалось, что это опять Колбаса, просила занять пятьсот долларов.
— Давайте его выкупим до суда, — сказала она. — Нам все потом вернется. Ну хоть что-то человеческое в вас осталось?
— Нет, ничего не осталось, — правдиво отвечал Грабор. — Эва, ты мою жену прости, она просто ревнует. Никто тебя не заложит. Мы ведь тоже продали свою родину ни за грош.
Из душа вернулась Ребекка с полотенцем на голове, на ее подбородке похабно висела капелька зубной пасты. Грабор вытер ее салфеткой и поздравил девочку с добрым утром.
— У меня аллергия от чужой спермы, — девочка почти не шутила. Толстая встала, аккуратно положив газетные складни на стол.
Грабор обернулся, потянулся к ней, удивляясь, что мир настолько вдумчив и механичен.
— Нет у меня денег, я их сам не делаю, — промычал он в телефонную трубку. — Потом позвоню, — он засмотрелся на живот Лизоньки, освещенный поднимающимся солнцем. — Эва, приходи, — сказал он. — Приходи — поговорим. У меня тут много дел… много лишнего.
— Дай мне сигарету. — Лизонька потянулась рукой к пачке, но тут же ее отдернула. Глаза ее округлились и побелели, ее передернула ненависть.
— У меня менструация началась!
Она толкнула Грабора, прошла в ванную комнату. — Эй, вы слышите меня? — Она триумфально захохотала, вышла обратно в обнимку с полотенцем. — Вы понимаете меня, дети мои? У меня началась менструация! О Господи! Еще этого не хватало! Все вон отсюда.
Бека еще несколько секунд хранила доверчивую улыбку, пока Лизонька металась, мчалась, перемещалась, куря сигарету, потом притушила ее о нераскрытое окно. Она села на футон, схватилась руками за голову, ее макияж был окончательно размазан и выплакан. Она прицепила себе на бюстгальтер какой-то значок (Амако, Техас — что-то наподобие). Ее действия становились все нелепей и диче.
— Ты изменил мне, подонок, — сказала она рыдая. — Я так тебе верила. Ты обманул меня на целый месяц. Я хочу ребенка. Я хочу ребенка от тебя. Зачем она тебе нужна? Мы бы были так счастливы. Посмотри на нее: ни жопы, ни надежды… Как ты мог? Я тебе верила. Я хочу ребенка. Нашего ребенка. Сволочи.
Ребекка незаметно пробиралась к выходу, накинула чужую куртку, подумала, что за остальной одеждой можно вернуться завтра.
— Пындец кама-сутре, — сказал Грабор.
