Праздничный стол размещался посередине зала, под люстрой. Две бутылки (шампанского и красного вина) стояли на уголке белой скатерти. В плетеной корзинке лежал белый и черный хлеб, славно порезанный на прямоугольнички; на большом стеклянном блюде гармоничным узором располагались половинки сваренных вкрутую яиц, и на каждой из половинок возвышалась горка красной или черной икры. Это походило на неоконченную партию игры в нарды. Сасси выполнил свое обещание.
— Я же говорил, что стол икрой намажу, — засмеялся старик, закончив помогать Лизоньке снимать пиджак. — Признайся, что ты не ожидал.
— Эдик, ну зачем ты так.
— Потому что мы друзья. Самые настоящие друзья. А друзья должны помогать друг другу. Пойдемте, я покажу вам свой дом.
— Какая красота! — всплеснула руками Лизонька. — Так уютно.
Сасси стремительным шагом прошел по периметру своей жилплощади, на мгновение приоткрывая двери в комнаты. — Спальня, еще одна спальня, кухня. Здесь можно вымыть руки. Или, как говорится, попудрить нос. — Сасси расхохотался. — Оленька, познакомься с Лизой… Ну вот. Я давно хотел тебе показать. Освещения маловато. Оленька, принеси лампу из спальни! — Старик подвел их к большой стопке картин, натянутых на подрамники, стоящей у стены. Сбросил небольшой мексиканский плед. — Все, что у меня осталось, — развел он руками. — Я это здесь, в Америке написал. Да, чуть не забыл. Может, сначала по рюмочке! Ольга, — закричал он, повернувшись в сторону закрытой двери спальни, — мы хотим по рюмочке.
Он прошел к холодильнику, вытащил из морозилки початую бутылку «Смирновки», вынул три стопки из посудного шкафа: молниеносно.
— За наших жен, — сказал Сасси, поднимая рюмку. — У нее это… женское. Со всеми женщинами бывает. Пусть побудет одна. Она хочет побыть одна… Она мне говорила. Грабор, помнишь? Здесь все, что у меня осталось. «Седьмой Ростовский переулок». Я рассказывал?
Он пригубил водки на полглоточка, протянул гостям поднос с икорными бутербродами, Грабор откусил половину, чмокнул:
— Отличное изобретение. Сам придумал?
— Сам, — серьезно ответил Сасси.
— Я слышал, что Шаляпин изобрел лимон на кусочке сыра. Ему нечем было закусывать коньяк. Если человек талантлив — он талантлив во всем. Как ты думаешь?
Сасси задумался или сделал вид, что задумался.
— Ты же знаешь, Грабор, что мы, художники, — очень неприспособленные, очень непрактичные люди. Я прожил уже почти всю жизнь, я многому научился. Я не зря предложил тебе тост за наших жен. За наших молодых жен. Правильно?
— Ах!
— Не прибедняйся. Фотография — высокое искусство. Ты прекрасно знаешь об этом. Это искусство будущего… Ты понимаешь, как мне трудно говорить об этом. Я видел, как ты снял разбитую фабрику, какая фактура, и эти кустики на верхушке… Лизонька, вы видели, как он снимает кирпич? Ему дается свет, прямо в руки.
Небольшого размера пейзаж, затерянный где-то в середине стопки картин, привлек Лизонькино внимание. Она вытащила его и отнесла в коридор, под лампу. Сасси заметил ее перемещение и через секунду был возле, комментируя свою работу. Он двигался чрезмерно быстро и внимательно. Наблюдать за Рогозиным было интересно, и интерес этот порою перерастал в ужас.
— Беру белый цвет и делаю рисунок сажей, — сказал он. — По высохшей работе накладываю один кусок с лессировкой. Лак, красный… и накладываю. И у меня начинает полыхать красный цвет. Потом ультрамарин, в основном берлинская лазурь. Накладываю, и у меня горит синий цвет. Потом зеленый горит. Я накладываю всё по этому же белому. После того как белый высыхает — пользуюсь лессировками. Это средневековье, так делал великий Кранах.
— А где это? По-моему, что-то знакомое, — сказала Лиза.
— Гранд-стрит, Униатский храм. Он вплотную примыкает к польскому, только костел выходит на другую улицу. Здесь все видно, если присмотреться. У меня есть фотографии.
Грабор подошел к ним сзади, присвистнул. Картина была яркая, вызывающая. Грабору тоже нравились такие простые и красочные вещи.
— Эдик, ты православный? — спросил он. — Ты знаешь про бомбардировки? Обидно, да?
Сасси старательно расставлял свои картины вдоль стен, здесь было много повторяющихся городских пейзажей, портретов жены, но изображения английской королевы Елизаветы преобладали над всем прочим. Скопированные с фотографий, они отличались сюжетным разнообразием. Королева на капитанском мостике парусного корабля. Королева с принцем Чарлзом на коленях. Королева в венке из лавровых листьев на голове. Королева в цинковой ванне. Королева с Королевой-близнецом среди папуа. Королева без ног и без рук. Просто королева.
— Что ты говоришь? — спросил Сасси рассеянно. — Война? — Он махнул рукой. — Это для детей. Борьба мафий. Нужно многое пережить, прежде чем всё поймешь. Она на днях открутила голову раненому фазану. На охоте. Они любят охотиться. Хороший сюжет. Я бы с удовольствием написал такое. Могу дать ссылку на газету, Ольга читает. Голубая кровь и кровь животного, каково?
Грабор рассматривал портреты Ее Величества с торопливым благоговением.
