— Меня протежировал Махмуд Эсамбаев. Знаешь Махмуда Эсамбаева? Он позировал Пикассо в полный рост… Он считает, что моя графика выше Пикассо. С его мнением считаются многие. Деньги есть, — сказал он, поднимая рюмку. — Главное их забрать. Много, Грабор, очень много денег. Какую машину тебе подарить, когда все закончим? Художник должен иметь автомобиль. Ты водишь? Какую машину хочешь?
— «Ягуар», — сказала Лизонька. — Он хочет «Ягуар».
— «Ягуар», — сказал Сасси твердохлебно. — По рукам. А вы что хотите? Дом или яхту?
— Да, — сказала Лизонька. — Именно. Дом в Калифорнии и яхту на Мадагаскаре.
— Заметано, — рассмеялся художник. — Со мной не пропадешь.
— А меня тоже Элизавета зовут, — Толстая училась делать намеки.
Она встала из-за стола, подошла к художнику.
— Переменим тему, потанцуем. Эдуард Викторович, давайте. У вас есть оркестр Поля Мориа? Любая медленная музыка.
— Ольга, — сказал Сасси. — Ольга, я приглашаю тебя на танец.
Никто не отозвался, женщина художника уснула или была занята. Лизонька подхватила Сасси на тур медленного вальса. Грабор прыгал вокруг, издавая ритмические бубуканья. Включил MTV, — к счастью, там транслировалась подходящая музыка.
— Эдик, расскажите. Можно я буду звать вас Эдик?
— Да, меня так зовут все женщины.
— Расскажите, как вы начали рисовать. Это ужасно интересно.
Сасси успевал улыбаться, семенил ножками в лаковых туфлях по линолеуму. Ему было неловко, но он всегда ощущал себя мужчиной и кавалером.
— Это было так давно, так давно, еще в детском доме. В «Лесной» школе на Урале. Я нарисовал танк.
— Танк? Вы любите технику? Я совсем забыла: все мужчины любят технику.
Старик из последних сил держал на лице венскую улыбку; танцевал он довольно умело, — во всяком случае, лучше, чем остальные мужчины.
— Лизонька, ведь была война. Вы должны знать об этом. Мне было десять лет, и один мальчик нарисовал этюд акварелью, он нарисовал танк. — Сасси задумался перед правильным ответом. — Я украл этот «танк» и ночью, когда все спали, его разглядывал. Я запирался в туалете… Не поверите! Ха-ха-ха. Я часами его разглядывал.
— Не может быть. А сейчас так сможете нарисовать?
— Не знаю даже. Какая интересная мысль… Я бы мог написать танк с натуры, но ведь здесь нет танков. Я слышал, что кто-то завел корову на Ньюарк-авеню. Хотите корову?
— Давайте корову, это даже лучше. А меня вы можете нарисовать? Вы пишете обнаженную натуру?
Старик закашлялся и опустил глаза.
— Как вам сказать… Мы художники…
Толстая перебила его.
— Эдик, извините, я пошутила. Мы можем отложить это до лучших времен. Например, до завтра. Просто я тоже хочу стать художником и хотела бы с вами проконсультироваться.
— Действительно? Не может быть! Мы с вами поговорим на досуге.
— Рогозин-Сасси, Эдуард Викторович, — Лизонька прижималась к мужчине, изучая ответные действия его организма. — Мой дурак никогда не подарит мне такой замечательной сумки. Никогда не напишет картины. Он фотографирует блядей, примитив. Вы настоящий художник, я чувствую, я начинаю чувствовать.
— Эх… художник… художник… Трудная у нас профессия. Знаете, что мне сказал Витя Дипломат? Он сказал, что все художники были бандиты. Вы не поверите, но я согласен. Все бандиты. Все, кроме Ван Гога. Ему бы я поставил памятник в каждом городе.
— Вы такой нежный. Эдик, можно я расскажу вам свою историю?
Сасси вдруг подошел к телевизору и правильно нажал на кнопку. Потом подбежал к двери Ольги, кивнул головой в ответ тишине.
— Спасибо за танец. Давайте к столу, — сказал он.
— Он так и сказал мне. Они были прежде всего бандиты, они никому не хотели уступить место. Я бы на твоем месте, сказал он, если бы занимался живописью, взял бы картину, принес бы ее в Третьяковскую галерею, снял бы Репина и повесил бы свою. Понимаешь, это не убийство. Ты понимаешь меня, Грабор? Извини, мы просто потанцевали. Ха-ха-ха!
— Эдик, ты мне нравишься, — сказал Грабор. — Позови к столу свою жену.
— Заткнись. Ты еще мальчик. У Дипломата восемь трупов, они перебежали ему дорогу.
Сасси разливал водку, но тостов больше не произносил. Просто приподнимал рюмку, призывая чокнуться. Грабор с Лизонькой сидели, подавленные его импульсивностью. Сасси по-настоящему переживал произнесенное и пережитое.
— Я дарил Дипломату рисунки. Он не баба, он подарков не берет. Он дал мне кусок сахару. Говорит: я вижу, что этого мало. Я понимаю. Мы в тюрьме. Вот тебе два куска. — Сасси сказал тост. — Друзья мои, на свете нет друзей! — И добавил: — Гай Юлий Цезарь.
— За дружбу, — включился Грабор. — Хороший тост. Мы должны помогать друг другу. У нас есть что-то общее.
Толстая срыгнула.
— Выпьем за вас, — согласилась она. — Я ни разу не видела настоящих художников. Я только пытаюсь писать маслом, но это не так серьезно, как у вас.
— Она рисует гермафродитов, — кивнул Грабор. — Любопытный жанр.
Сасси заинтересовался.
