Назавтра мой брат Степан взял, запряг лошадь, и поехали в ихнюю Варламовку, так звали их деревню, а наша была Зудово деревня. И вот мы приехали взять мои вещи, но Роман Дмитриевич не дал: «Я, говорит, приданки вашей не отдам, все выдержу за свадьбу». Тогда брат пригласил участкового милиционера, и мы всё взяли.
Приехали к нам, а там был брошен домик на краю деревни, мы его почистили и перешли туда, стали жить, там работать. Ему дали лошадь, а мне корову. Но Андрей ездил туда, и все отношение ко мне становилось хуже и хуже. Потом я взяла и столкнула трубу в этой избе, и мы перешли к моим. Андрею не понравилось, он меня звал к родителям возвратиться, но я боялась Романа Дмитриевича, да мне у них тоже не нравилось. Например, у мамы было так: чистое и поганое было отдельно, а у Марии Васильевны нет ни чистого и ни поганого. Они делали так: стирали раньше в деревянном корыте, и они делали так: заколют поросят и шпарят в этом корыте; в чистом ведре пол моют или в чугуне, в котором варят еду, а мне это все было противно.
Раз мы были у мамы в гостях, и мама приготовила поросенка, и я поела при них, и у меня Роман Дмитриевич спрашивает: «Почему ты у своей матки ешь поросенка, а у нас не ешь?» Ну, я им сказала причину, и Роман заколол двух поросят и принес: «На, говорит, чалдонка проклятая, обделывай по-своему», но я не растерялась, обработала поросят и одного приготовила, и это Роману понравилось. Это я пример привела, что было раньше, разные нации, было очень тяжело мне там, что они не разбирали ни чистое и ни поганое, и так я не поехала к ним жить. Это было в апреле 1928-го года.
<p>ФРАГМЕНТ 73</p>Стоял предпоследний насильственно яркий день. О смерти Цымбала Лизонька узнала от Колбасы. Только та могла ей сказать об этом: остальные знали его плохо, воспринимали только как покупателя, заходящего в «Съедобный рай» раз в неделю. Жил он обособленно, приезжал в магазин на автобусе, заказав предварительно борщ или солянку: приезжал, чтобы дружить. Он был пожилым человеком с большой биографией, — она все еще светилась в глубине его глаз. У многих возникало желание обратиться к нему за советом, в ответ он смеялся, но про шрамы на глотке художника Сасси отозвался однозначно: от веревки. Он хорошо понимал в этом; считал, что понимает. В быту был спокоен, интересовался молодыми женщинами. Любил разговаривать с ними, рассказывать о себе, умело перемежая загадочность с достоверностью. После недолгого разговора обычно приглашал девушку к себе в гости и предлагал ей переезжать к нему жить: у него была хорошая квартира на Джорнал-сквер, около метро. Он добавлял при этом, что речь лишь о мирном соседстве и взаимопомощи.
Лизонька познакомилась с ним в гостях у Грабора четыре года назад, когда приехала в Нью-Йорк впервые. Что-то праздновали, Саша проходил мимо, зашел и сидел в углу улыбаясь до тех пор, пока все гости не разошлись. Оставшись наедине с Грабором и Лизонькой, он занялся расспросами о их судьбе, узнал не очень много, но тут же начал приглашать их обоих к себе. Те отказывались, он соглашался с их отказом, но через несколько минут начинал все сначала. Когда его проводили до уличной двери, он продолжал улыбался и все звал, звал.
— Как-нибудь в другой раз.
— Здесь очень близко.
