Они стояли у железных перил городского пирса, всматриваясь в огни каменных нагромождений противоположного берега. Вырезанный в небе трепещущий от дуновения ветра контур последнего великого города втягивал своими порами в глубину своего бессердечия потоки удивленных дикарских душ. Перегар сладострастной водки и младенческой марихуаны, эта последняя защита от пресности поцелуя после рабочего дня, пытались хоть на несколько часов заставить забыть о чужом превосходстве. Манхеттен отражался скрижальными огнями в водах кругосветной реки и растекался в ней радужными нефтяными пятнами. Он падал в эту воду и, увлекая за собой растягивающийся в волнах овал луны, неуклонно сдвигался к востоку вместе с течением Гудзона. Распределенные в беззвучном аккорде прямоугольные отростки волнорезов с причалами, ресторанчиками, музеями, гуляками, черными педерастами, копошащимися во тьме на сорок втором пирсе, пытались замедлить это сползание, но в ответ обрастали волокнами водорослей и размокших газет. На берегу Форта Брэгга тоже пахло тиной увядания, деревянно стучали яхты, размеренно и легко ударяясь друг о друга крашеными боками; проходили мимо свадебные теплоходы, роняя обрывки вальсирующей музыки.
Рыбак в черной цигейковой шапке дернул спиннинг и, небрежно выкрутив катушку, вытянул из воды угря, извивающегося в свете уличной лампы. Он провел ладонью по его маслянистому телу, сжал змеиную голову рыбы и с точностью сапожника вынул крючок из ее бесчувственной глотки. Лизонька поспешила к нему, но он уже успел швырнуть рыбу обратно в реку. Обыкновенный рыболовецкий человек, ушедший от семьи об этой семье подумать: почему-то и Лизе, и Грабору хотелось поговорить с кем-нибудь совсем им незнакомым, представиться другими людьми, почувствовать себя в чужой шкуре. На них опустился покой после долгого чахоточного смеха. Они заговорили о диетическом питании, разумно и медлительно приводя доводы в его пользу, и Грабор вспомнил вкус вареного аспарагуса, брюссельской капусты и неочищенного риса. Они вели разговор с полной серьезностью, инстинктивно оставив наивное коварство своих национальных характеров. Им начинало казаться, что мужчина начинает прислушиваться к их доводам, сколько бы он ни повторял, что «автомобиль без бензина двигаться не может».
— Вы не знаете, как пройти на 127-ую Варик-стрит? — неожиданно спросил Грабор. Он озирался и не мог сообразить, где они сейчас находятся. Он спрашивал мужика, как ему дойти до своего собственного дома.
Лизонька поняла, что он не выдуривается. Он и раньше говорил ей, что не отдает себе отчета даже в том, что уже давным-давно живет в другой стране, на обратной стороне земного шара. Мир по другую сторону океана стал для него телевизионной фантазией безнадежности. Он был из тех людей, которые могут забыть собственный адрес и место своего рождения. Шум низко пролетевшего вертолета расшевелил затмение его мозга.
— Не пугай меня, мальчик. Или это опять твои шуточки?
— Я рекламирую нашу хату, — придумал он. — Пусть все знают и обходят ее стороной.
Стало еще темнее; вода, чавкая, пережевывала россыпи гальки; в городе длился его неиссякаемый товарообмен. Лизонька не любила ходить на дискотеки.
— Ты знаешь, у моей бабушки нет даже телефона.
— Но ведь она находит другие средства связи, — улыбнулся он.
— Это односторонняя связь.
В их глазах мелькнул остров в минуты заходящего солнца, когда плоские полосы света этажей башен и небоскребов смешиваются с его огнем, и над городом встает зловещее зарево исполинского праздника. После этой вспышки Грабор решил быть осторожнее, он действительно пошел гулять по соседним реальностям. Он сел на каменную тумбу и закрыл глаза.
— Что с тобой? Может быть, пойдем домой?
— Лизонька, у меня в голове запел хор имени Пятницкого.
Остров напротив горбился в матовом свечении. И Грабор вдруг подумал о его беззащитности перед их взглядами. Мы всегда можем прийти на этот пирс и смотреть на него глазами подвыпивших победителей, бахвалиться, голосить. Это как гигантский ручной зверь, священная гора, которая всегда доступна нашим капризам. Мы можем смотреть на нее и пить пиво, даже не задумываясь о том, что за всем этим стоит. Мы вольны видеть во всем свой собственный смысл, по своему усмотрению не знать названий небоскребов, парков, площадей. Мы можем играться с ним: навещать или не навещать. Вторгнуться, когда заблагорассудится, помчаться…
— Главное делать это врасплох. Это основной момент в любых отношениях. Ты ведь, Лизонька, тоже так поступаешь. Взяла — приперлась. Кто тебя звал?
