– Духи Леса! Духи Гор! Слышите! – голос старейшины взметнулся вверх, к кроне Древа. – Видите! Два сердца, два королевства, две судьбы – отныне едины под этим небом! Пусть их союз будет крепче корней ванара, светлее утренней росы, плодороднее лесной почвы! Пусть сквозь лед их прошлого прорастет древо мира, и пусть пепел вражды станет помощником для новой жизни! Примите их обеты! Благословите их путь!
Тишина взорвалась. Не криками, а мощным, единым вздохом облегчения и радости сотен глоток. Забили барабаны – глухие, ритмичные, как биение сердца самой земли. Засвистели дудочки, зазвенели бубенцы. Люди бросились вперед, не сдерживаясь больше. Началась пляска. Не чинный придворный менуэт, а буйный, стихийный хоровод, в котором смешались седовласые старцы и малыши, воины в потертых кожаных доспехах и девушки в ярких платьях. Земля загудела под ногами.
Александр и Тэссия стояли под Древом, островком относительного покоя в этом море движения и звука. Его рука все еще сжимала ее руку. Он смотрел на празднество, на этих людей, которые еще недавно были для него лишь "дикарями из южных лесов", последним камнем в его короне. Теперь он видел их лица – открытые, счастливые, полные благодарности к ней, к их Королеве, и осторожного, растущего уважения к нему, ее избраннику. Он видел Мирреля, улыбающегося впервые за долгие месяцы, и Роана, который, к его удивлению, слегка пританцовывал в такт барабанам, глядя на веселого старика Фаэрона. Он видел Ориона, сидящего на почетном месте, с бледной, но умиротворенной улыбкой. Он видел своих гвардейцев, "Клыки Теней", непривычно растерянных, но уже начинающих поддаваться ритму, обменивающихся сдержанными улыбками с девушками Вечнолесья.
И он видел ее. Свою Тэссию. Его жену. Его королеву. Его чудо. Зеленый шелк мерцал в солнечных лучах, пробивающихся сквозь листву. Лепестки в ее венках чуть вздрагивали от общего гула. Глаза сияли счастьем и слезами. Она была воплощением Вечнолесья – живой, неукротимой, прекрасной и прощающей. Она смотрела на свой народ, на праздник единения, и в ее взгляде была тихая, всепоглощающая любовь и гордость.
Боль в плече была все еще острой, колющей. Но она казалась теперь чем-то малым, неважным. Каплей в океане чувств, переполнявших его. Он потянул ее за руку, совсем чуть-чуть, притягивая к себе. Тэссия обернулась, ее взгляд встретился с его. В ее глазах – вопрос и безграничное доверие.
– Ты… – начал он, и голос его сорвался. Он попытался снова, заставив слова пробиться сквозь ком в горле. – Ты спасла не только Мирреля. Ты спасла меня, Тэсса. От льда. От пепла. От самого себя.
Она не ответила словами. Она подняла их сплетенные руки и легонько прижала его ладонь к своей щеке. Кожа ее была влажной от слез. Он почувствовал биение ее сердца. Или это билось его собственное сердце, готовое вырваться из груди?
Они стояли так, под сенью Древа-Матери, король и королева, муж и жена по законам Вечнолесья, лед и жизнь, пока вокруг них бушевал праздник жизни, зарождающийся из пепла войны. Их тени слились в одну на покрытом лепестками мхе. Два венца на их головах – из ивы, плюща, цветов и ягод – казались в этот миг не двумя коронами, а одним венцом новой эры. И в шуме плясок, в биении барабанов, в смехе детей уже слышался гимн этому хрупкому, невероятному миру.
Воздух Дарнхольда резал легкие. Не влажное, пьянящее дыхание Вечнолесья с его ароматами земли и жизни, а стерильная, обжигающая холодом струя, пропитанная вековой пылью камня, воском свечей и незримым гнетом власти. После буйства красок и вольных песен Альдерборна замок Александра Греймарка встретил Тэссию ледяным безмолвием исполинской пещеры. Каждый шорох ее шагов по мраморным плитам гулким эхом отдавался под черными, стрельчатыми сводами, будто стеная о непрошенном вторжении жизни в царство вечного холода.
Она шла по длинному, пустынному коридору к своим новым покоям, сопровождаемая все той же безмолвной Линарой. Стены, сложенные из гранита, казалось, впитывали все тепло, все краски. Лишь редкие факелы в железных кольцах бросали трепещущие, неровные блики на гобелены, изображавшие сцены охоты на снежных барсов или мрачные баталии давно минувших войн. Суровые лица предков Александра смотрели на нее с полотен, их каменные взгляды полны немого осуждения. Дикарка. Пленница. Дочь убийцы. Слова, которые когда-то жгли, теперь лишь оставляли легкую горчинку на языке. Но под платьем из плотного серебристо-голубого шелка, напоминавшего то ли иней на скалах, то ли глубину горных озер, сердце ее билось ровно и твердо. Она несла сюда не только память о тепле леса, но и новую, хрупкую уверенность – уверенность в его выборе. В их выборе.