Потом, медленно, словно нехотя, раздался первый удар ладонью о ладонь. За ним – второй, третий. Робкие аплодисменты переросли в сдержанный, но единодушный гул одобрения. Даже самые суровые генералы слегка кивали. Не из любви к дикарке, а из уважения к воле своего короля и к достоинству женщины, стоявшей рядом с ним, не согнувшись под тяжестью чужих традиций и холодных взглядов.
Александр повернулся к Тэссии. Маска короля треснула. В его глазах, этих серых безднах, светилось что-то невероятно теплое, почти незнакомое. Гордость. Облегчение. Любовь, не скрытая больше ни яростью, ни льдом. Он поднес ее руку с кольцом к своим губам. Его поцелуй был горячим, как признание, произнесенное без слов: Мы сделали это. Вместе.
– Моя королева, – прошептал он так тихо, что слышала только она. – Моя Тэссия. Моя весна среди вечного снега и льда.
Она улыбнулась, и в этой улыбке, обращенной только к нему, не было ничего от холодной властительницы. Была вся нежность Вечнолесья, вся сила их любви, победившей пепел войны и растопившей вековой лед. Ее пальцы сжали его руку в ответ.
– Мой Король, – шепнула она в ответ. – Мой Александр, что согрел меня в царстве льда.
Они стояли так, у алтаря из черного камня, под гулкие, набирающие силу аплодисменты двора Греймарка. Два мира сплелись воедино в их руках и в холодном блеске колец на их пальцах. Клятва была дана. Не на цветущей поляне, а на вечном камне Дарнхольда. Замкнулся круг. Пепел прошлого улегся, дав жизнь новому союзу.
Десять зим спустя.
Воздух у охотничьего домика звенел от смеха и звонкого визга. Десять зим прошло с той поры, как лед и лес скрепили свой союз на черном камне Дарнхольда, и отпечаток этих лет лежал на всем – не грузом, а зрелой, теплой патиной. Сам охотничий домик, некогда угрюмое логово Александра, казалось, расправил плечи. Окна сияли чистотой, дым из трубы вился густым и доброжелательным, а на резном крыльце висели корзины с сушеными ягодами и пучками целебных трав – дань южным корням его хозяйки.
Александр Греймарк, король Единых Земель, стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал. В его позе не было прежней ледяной стойки – была расслабленность хищника, знающего, что его логово неприкосновенно. Лишь в уголках глаз, прищуренных от яркого солнца, отражающегося от бескрайних снегов, светились те же стальные искры, но приглушенные, словно отшлифованные временем. Он был в простой темной рубахе и меховой безрукавке, волосы платинового оттенка теперь с проседью у висков, словно иней на платине.
Перед ним бушевала маленькая буря. Аррен, наследник, мальчик лет восьми с платиновыми прядями отца и серьезными, слишком взрослыми для его возраста глазами цвета весеннего неба – материнский подарок, старательно лепил снежный ком. Лицо его было сосредоточено, губы поджаты. Он бросал взгляды на отца, словно сверяя правильность каждого движения.
– Крепче, Аррен, – голос Александра был ровным, но в нем звучала привычная требовательность. – Снег должен быть слеплен, как слиток, а не рассыпаться, как труха. Враг не будет ждать, пока ты переделаешь.
Аррен напрягся еще сильнее, маленькие рукавицы разминали снег с упорством, достойным лучшего применения. Александр следил за сыном – строго, придирчиво, но в глубине этих серых озер таилось нечто большее, чем холодная оценка. Гордость. Ожидание. Желание сделать из мальчика достойного наследника не только трона, но и своего имени. Любовь его к сыну была суровой, как северный ветер – но от этого не менее настоящей.
И тут в Александра врезался… небольшой снежок. Он разбился о его плечо, рассыпавшись снежной пылью. Раздался звонкий, торжествующий смех.
– Попала! Папа-король повержен! – Лилиана, шестилетняя копия Тэссии с каштановыми кудряшками, выбивающимися из-под меховой шапки, и огромными, смеющимися зелеными глазами, прыгала на месте от восторга. В ее руке был еще один комок, слепленный кое-как, но с непоколебимой верой в победу.
Александр медленно повернулся к дочери. Маска короля растаяла без следа. В его взгляде не осталось и тени суровости – только бесконечная, сияющая нежность. Он был совершенно бессилен перед этой маленькой девочкой, унаследовавшей мамину улыбку и папину решительность.
– Повержен, говоришь? – Он притворно нахмурился, но глаза смеялись. – Это еще посмотрим, принцесса-разбойница!
Он не стал лепить идеальный снежок. Он просто нагнулся, схватил пригоршню снега и, не целясь, легонько швырнул в сторону дочки. Снег рассыпался в воздухе, не долетев. Лилиана визжала от восторга и бросилась наутек, ее смех звенел, как колокольчики, нарушая вековую тишину горных склонов. Александр бросился за ней – не как грозный король, а как большой ребенок, его смех, низкий и редкий, сливался с дочерним.