— Мальчик мой, — произнес мистер Эпплъярд медленно, — когда ты печатаешь газеты восемнадцать часов в сутки шесть дней в неделю, в воскресное утро можно без них обойтись. Унеси их. Я хочу забыть их запах.
Соломон, убедившись, что малышка в коляске по-прежнему дышит, положил ногу на ногу и закурил.
— Езекия!
Восклицание вызвало у Соломона Эпплъярда появление невысокого, полного мужчины, одетого в невероятно плохо сшитый костюм из тонкой материи с шелковистой отделкой.
— Соломон, мальчик мой!
— Я подумал, что это ты, но потом сказал себе: «Нет, этот человек не Езекия! Он наверняка в церкви».
— Ты побегай вокруг, — обратился Езекия к молодому человеку четырех лет от роду, которого вел за руку. — Но только чтобы я тебя видел. И не запачкай свою новую одежду — или ты пожалеешь, что надел ее. По правде говоря, — продолжил Езекия, когда его единственный выживший сын и наследник отбежал и уже не мог его слышать, — это утро стало для меня слишком уж сильным искушением. Не так уж часто мне удается глотнуть свежего воздуха.
— Дела идут хорошо?
— Бизнес — это холмистая дорога, — ответил Езекия. — То вверх, то вниз. Но разумеется, это означает, что работать надо лучше и больше. С шести утра до полуночи.
— Как будто я этого не знаю, — вздохнул Соломон, по натуре пессимист. — Бесплатно не дается ничего, кроме неудач.
— Держать планку не так-то легко, — продолжал Езекия. — А если говорить о других людях… у них на уме только развлечения. Говоришь с ними о религии — так они над тобой смеются! Просто не знаю, куда катится мир. Как печатный бизнес?
— Печатный бизнес, — повторил Соломон, доставая трубку, а голос его звучал печально. — У печатного бизнеса хорошие перспективы. Капитал, разумеется, вот что сдерживает меня, вернее, его нехватка. Но Джанет, она такая бережливая. Не склонна к тратам, нет, не склонна.
— А с Энн все наоборот. — Езекия покачал головой. — Покупки и развлечения, ничего больше. День в Рошервилле, день в Хрустальном дворце, все равно где, лишь бы тратить деньги.
— Да, она всегда любила повеселиться, — вспомнил Соломон.
— Повеселиться! — фыркнул Езекия. — Я бы тоже с удовольствием повеселился. Но только если бы не пришлось самому за это платить. Иначе какое тут веселье?
— Иногда я спрашиваю себя, — Соломон смотрел прямо перед собой, — зачем мы все это делаем?
— Делаем что?
— Работаем, как рабы, лишаем себя всех удовольствий. Какой в этом смысл? Зачем…
Голос из коляски, стоявшей рядом, прервал мысль Соломона Эпплъярда. Единственный выживший сын Езекии Гриндли, так и не нашедший чем заняться, подкрался, не замеченный мужчинами. Коляска! Собственный опыт подсказывал ему, что сей предмет может обеспечить получение острых ощущений в той или иной форме. Ты привлекаешь к себе внимание лежащего там существа, а потом возможны два варианта. Или существо разревется, и в этом случае тебе придется бежать, спасая свою жизнь, за тобой будут гнаться и в девяти случаях из десяти поймают, после чего знатно взгреют. Или существо радостно засмеется, и тогда тебе улыбнутся небеса. А вокруг головы появится нимб. Но в любом случае удастся избежать смертельной скуки, проистекающей от постоянной добродетельности. Звезда мистера Гриндли указала ему на петушиное перышко, лежащее на земле, и он, одним глазом поглядывая на не обращающего на него внимания родителя, сдвинул многочисленные покровы, отгораживавшие мисс Гельвецию Эпплъярд от окружающего мира, опередив тем самым на четверть столетия главное развлечение английских юношей, и принялся щекотать даме нос. Мисс Гельвеция Эпплъярд проснулась и повела себя точно так же, как и нынешние девушки, которых щекочут: прежде всего оглядела молодого человека, держащего в руке перышко. Если бы он не приглянулся ее глазам, она, будьте уверены, не стала бы сдерживаться и всеми доступными способами выразила свое возмущение. Но мистер Натаниэль Гриндли пришелся ей по вкусу, из чего можно сделать вывод, что наглое поведение иной раз может служить пристойной формой знакомства. Мисс Эпплъярд ослепительно улыбнулась, показывая, что не возражает против продолжения.
— Это твоя единственная? — спросил папа Гриндли.
— Да, моя единственная. — В голосе Соломона пессимизма заметно убавилось.
Мисс Эпплъярд с помощью Гриндли-младшего удалось сменить лежачее положение на сидячее. Гриндли-младший продолжал оказывать ей знаки внимания, дама всячески демонстрировала, что очень даже этому рада.
— Как хорошо они смотрятся вдвоем, — прошептал Езекия своему другу.
— Никогда не видел, чтобы кто-то ей так понравился, — также шепотом ответил Соломон.
Часы на соседней церкви пробили двенадцать. Соломон Эпплъярд, выколотив пепел из трубки, поднялся.
— Не вижу причин, мешающих нам видеться чаще, — заметил Гриндли-старший, пожимая Соломону руку.
— Заходи к нам как-нибудь в воскресенье, — предложил Соломон. — И приводи младшего.