Не знаю, как оно работает, но… я представила себе замершее сердце и на выдохе велела ему работать.
Ну же!
И еще раз… и стало вдруг жарко, невыносимо жарко. А потом этот жар ушел в Ричарда. И сердце встрепенулось… один удар.
Второй.
И посиневшие губы обретают нормальный цвет.
Вот так… я кое-как пристроила голову Ричарда на коленях и запела. Бабушка всегда мне пела, когда я болела. Обычная колыбельная, но… странное дело, становилось легче. Не магия, разве что слова… я просто хотела, чтобы ему стало легче.
Гуля, заскулив, уткнулся носом в руку Ричарда.
Повязки сбились.
И при свете дня я видела, что пальцы его побелели, а на ладонях появились характерные пузыри. Часть их лопнула, обгоревшая кожа потрескалась, а трещины сочились сукровицей. Ему должно было быть больно, очень больно.
Ричард тихонько стонал.
Из глаз катились слезы. А солнце поднималось. Так медленно, невыносимо медленно, что я сама готова была зарыдать от отчаяния.
Наконец он затих.
И дальше что?
Ждать? Чего? И как понять, что его… отпустило? Поверить? Я уже один раз едва не поверила. Поверила бы, если бы не его взгляд, исполненный такого безумного ожидания, что стало страшно. А теперь? Нет, он не притворяется… ладно, потерю сознания можно изобразить, а вот остановку сердца?
Ричард открыл глаза.
— Привет, — сказала я и вытерла сухие щеки. — Ты жив?
— Кажется, — не слишком уверенно ответил он. И, прислушавшись к себе, добавил сиплым голосом: — Но я этому не рад…
Он со стоном повернулся набок.
— Погоди… — я решилась.
Солнце поднялось уже высоко. И если так, то его можно развязать. А если нет… лучше не думать о таком.
Веревки я разрезала, а вот с поясом возиться пришлось долго. Перетянутые руки распухли. А кожа не поддавалась ни ножу, ни пальцам. Ричард сносил мою возню стоически. Только губы дергались, когда я случайно задевала раздраженную ожогами кожу. Но наконец мне удалось поддеть пряжку и распустить ремень.
— Погоди, — я стянула его, — руки надо размять. Восстановить кровообращение…
Ричард кивнул.
Предполагаю, что следующие минут пятнадцать он с удовольствием вычеркнул бы из памяти…
…а Влад никогда не умел терпеть боль.
Не надо.
Влада больше нет. И того, прошлого, мира. И меня, той никчемной, то ли женщины, то ли вещи, которая позволила себя убить. Второго шанса я не упущу…
— Все. Дальше само. — Ричард пошевелил пальцами.
Уголок рта дернулся.
— Если хочешь ругаться, то…
— Спасибо, — он отвесил притворный поклон. Это зря, потому что не удержался и упал бы, если бы не ухватился за мое плечо.
— Не за что, — сквозь зубы процедила я.
Все-таки телосложение у меня не то, чтобы плечи всем подставлять… или не всем.
— Извини, — вот чего-чего, а раскаяния в его голосе не было ни на грош.
Но плечо мое отпустили.
— Вот и все. — Ричард присел на ту самую несчастную лавочку, которая в свете дня выглядела куда более древней, нежели ночью. — Сейчас немного посижу, и пойдем…
И я со вздохом призналась:
— Мы не можем…
Ричард знал, что все беды от женщин.
Не от женщин в принципе, нет, он все же не считал себя женоненавистником, но вот от подобных Оливии красавиц, которые на ровном месте умудрялись находить приключения. И ладно бы сами приключались… в гробницу ей заглянуть захотелось.
Позвали ее.
А она откликнулась.
Кровь императорская… да чушь это на ровном месте. Ту кровь целенаправленно выбивали капля за каплей, и теперь эта девица, появившаяся из ниоткуда, заявляет, что она этой самой крови.
Императорской.
— Оливия, — он с трудом сдерживался, чтобы не заорать.
Было больно.
Нет, не просто больно — боль была оглушающей, и тело, измученное недавней трансформацией, держалось из последних сил. Ричард даже не был уверен, хватит ли ему этих самых сил, чтобы добрести до калитки. А надо… второй ночи он не переживет.
И вообще желательно, чтобы до наступления сумерек он с Тихоном перебросился словом-другим. Кто уж разбирается в ментальных воздействиях, так это альвины.
— Оливия, — чуть тише и спокойней произнес Ричард. — То, что ты говоришь… невозможно. Допускаю, что ты в самом деле видела сон… его внушили.
Именно.
Еще одно ментальное воздействие.
В духе гончих.
И странно только, что такое… странное. Не безотчетный страх, заставляющий жертву покинуть убежище. Не апатия, лишающая воли. Не призраки души, как у Ричарда… нет, он осознавал, что далек от идеала, но вот воочию встретиться с собственной темной стороной — удовольствие ниже среднего.
— Нет.
Она встала.
— Ты, если хочешь, иди…
Ричард застонал. Идти? Да куда он пойдет?
— …а я должна хотя бы проверить. Если я права, нам откроют дверь…
— Возможно, для того, чтобы закрыть за спиной.
…древние гробницы отличались весьма специфическим чувством юмора.
Но Оливия не услышала. Подобрав грязноватые юбки, она решительно направилась к дверям. Что ж, если Ричарду повезет, эти двери не откроются.
Увы, удача от него отвернулась.
И мраморные змеи, еще недавно шипевшие на самого Ричарда, почтительно склонились перед грязной лайрой. А дверь беззвучно отворилась.
— Это ловушка…
Его предупреждение услышано не было.
