Прибыв в лагерь, они узнали, что намечен совершенно новый план битвы. Никлаус пришел в ярость. Всякий раз эти чертовы планы меняются, причем неоднократно, и всякий раз их ждет одинаково печальный итог. Ни победителей, ни побежденных — только убитые и раненые. И вызванная таким финалом постоянная горечь при мысли о том, кому вообще все это нужно.
Проследив за тем, как разбили лагерь, Ольгерсен, которому нечего стало делать, решил утопить горе в выпивке. Мери отправилась играть с товарищами в кости, а когда вернулась в их с Никлаусом палатку, тот уже, шумно похрапывая, спал. Скоро ее дыхание слилось в едином ритме с его дыханием, и она заснула с ощущением, будто целый мир, вся земля держит ее в своих объятиях.
Два месяца спустя Мери поняла, что страхи ее оправдались. Вот уже несколько дней ее с утра тошнило, да и вообще было сильно не по себе. Она ничего не говорила Никлаусу, но чем дальше, тем больше уверялась в том, что это из-за беременности. Их союз становился все крепче, и теперь они испытывали друг к другу нечто куда более серьезное, чем обычная привязанность или обычное влечение. И они не переставали удивляться друг другу, радуясь новым открытиям.
Зато вот это новое открытие разъярило Мери не на шутку: беременность ведь грозит начисто разрушить все ее планы! Насчет того, чтобы избавиться от плода, и речи быть не могло — где тут найдешь колдунью, которая пойдет на подобное? Деревни, через которые проходила армия, слишком пострадали от войны, грабежей и нищеты, принесенных на эту землю французами. Стоило войску показаться вдали, крестьяне запирали окна и двери, порой они даже брались за вилы, чтобы отстоять еще имеющиеся крохи, отказываясь дать даже несколько горстей муки сверх уже у них реквизированной. Ну и что бы они сделали, если бы какой-то солдат попросил местную ведьму помочь ему отделаться от растущего живота?
Мери ничего не придумала, кроме одного-единственного: ей следует просто скакать на лошади и сражаться с удвоенной энергией, и тогда бешеные скачка и рубка сами исторгнут из ее чрева нежеланного ребенка.
Проблема заключалась в том, что военные действия в это время как раз затихли. Новыми приказами предписывалось лишь наблюдать за противником, разбившим лагерь напротив. Не предвиделось теперь никаких битв, которые к тому же могли бы увеличить ее сбережения от выигранных пари, а у Мери не было ни малейшего желания терять эту нежданную манну небесную. Она решила молчать, пока судьба сама все не решит за нее. Однако новое ее состояние и его последствия отражались на ее настроении, делая страшно ворчливой и ершистой.
— Да скажи ты, наконец, Мери, что происходит?! Что ты злишься? — не выдержал однажды Никлаус после очередной вспышки ее дурного настроения. Мери в это время прикручивала фитиль, собираясь лечь спать.
К тому времени прошел еще месяц.
— Тебе не хватает сражения? Или это я сделал тебе что-то не так?
«Что-то», которое Никлаус ей сделал, теперь уже шевелилось в животе у Мери. Если так пойдет дело, скоро уже ничего не скроешь… Она, впрочем, давно уже удивлялась тому, что хитрый и опытный фламандец не замечает, как ее раздуло в талии. И продолжает раздувать — она пухнет, прямо как на дрожжах.
— Мне скоро придется уйти из армии, — выпалила она.
Никлаус с удивлением на нее посмотрел:
— Это почему же? Армия тебе надоела или я тебе надоел?
— Ни армия, ни ты… Скоро я стану вообще непригодна к военной службе. Я беременна, Никлаус.
К ее изумлению, тот улыбнулся и вздохнул с облегчением.
— Да я-то давно заметил, — только и сказал он.
Мери покраснела — то ли от злости, то ли потому, что была ошарашена этим простым ответом.
— Да как же так — «заметил»? А мне почему ничего не сказал?
Он одной рукой обнял ее и прислонил к себе, а другой прикрыл ей рот: слишком громко удивляешься, ни к чему, чтобы новость преждевременно стала известна всему полку. И продолжал шепотом, как у них было заведено с самого начала:
— Я же не дурак, Мери. Вот уже три месяца мы занимаемся с тобой любовью, и месячных у тебя не было ни разу. Все же как на ладони — мы живем под одной крышей. И надо быть слепым или уж таким рассеянным, чтобы…
— Не понимаю: это все, что ты можешь сказать? Никакого другого впечатления на тебя это не произвело? И ты молчал…
— Просто я ждал, что ты сама мне скажешь. Не хотел торопить события.
Мери вконец растерялась:
— Нет, теперь совсем уже не понимаю! Ты должен был взбеситься, досадовать, ругаться, ну, не знаю, на худой конец — расстроиться хотя бы.
— А если я счастлив? — оглушил он ее новым признанием, бросая на подругу исполненный нежности взгляд.
Она замерла.
— Счастлив?!
— Ну да, счастлив! Мне кажется, я с ума по тебе схожу, Мери Рид, — улыбаясь во весь рот, продолжал удивлять ее Никлаус. — И для меня речи не может быть о том, чтобы этот ребенок рос без отца!
— Но я… я не хочу идти за тебя замуж! — еле проговорила Мери.
