Смертельно раненное животное, падая, потянуло всадника за собой. Мери воспользовалась этим, чтобы резким движением сабли, которая в секунду заменила в ее руке кинжал, рубануть французу по шее: голова покатилась наземь, а солдату Риду, измученному до последней степени этой бойней, надо было теперь убраться отсюда, чтобы не рухнуть рядом со своей жертвой. Пришпорив коня, она помчалась к соседнему пригорку, прикрывавшему батарею пушек, — так издали могли подумать, что она послана на задание, — и замерла на вершине холма, пытаясь охватить взглядом разворачивавшиеся перед ней сцены из Дантова ада. В висках у нее бешено стучала кровь, казалось, голова сейчас взорвется. Силы ее истощились, но как не ослабнуть за добрых два часа сражения под палящим солнцем!
Весна 1697-го была безжалостна. Люди тоже.
Сейчас она охотно променяла бы свое месячное жалованье на несколько мгновений отдыха в тени каштана, где ее баюкал бы ласковый щебет птиц. Здесь птиц не было — улетели, перепуганные жестокими атаками. Остались только стервятники, кружившие над равниной. Мери глубоко вздохнула. У нее совсем мало времени, ее отсутствие вот-вот заметят. И Никлаус этого не стерпит! Ну как ему объяснишь, что хотя бы на несколько секунд ей надо удержать это мимолетное ощущение свободы? Она передернула плечами, усталыми и стрелявшими болью, стоило лишь пошевелиться: а разве могло быть иначе — столько размахивала тяжеленной саблей! Конечно, она стала настолько мускулистой и так огрубела, что потеряла всякую женственность, но этого еще недостаточно, чтобы выдерживать такие долгие сражения!
Во рту у Мери пересохло, и она, отцепив от пояса кожаную фляжку, одним глотком выпила все вино, что в ней было, и прикрепила на прежнее место. Пощелкала суставами пальцев, убедившись, что все двигаются нормально, и крепко сжала эфес сабли. Затем, прокричав что-то невнятное, снова пришпорила лошадь и рванула с места в галоп, чувствуя, как ее душа и тело вновь просятся в схватку.
Наступил вечер, многие ее товарищи так и остались лежать на этой роковой, этой мрачной равнине.
Как обычно, хирурги вытаскивали из груды трупов раненых, отгоняя стервятников, стремившихся полакомиться легкой добычей. Как обычно, стонущих, окровавленных людей укладывали на носилки и уносили с поля брани в лазарет. Как обычно, то тут, то там, рассыпая искры, вспыхивали огоньки костров: на них калили докрасна железо, чтобы ампутировать руки и ноги тем, кого нельзя было стронуть с места — придавленных перевернувшейся повозкой или пушкой. Даже ветер, состоявший, казалось, лишь из дыма и пыли, был смрадным: разлагающаяся человеческая плоть и жженое мясо соединялись в зловонии, поистине невыносимом. И все поле боя превратилось в лазарет, где стоны и вопли нарушали вечное молчание упокоившихся наконец в мире…
Мери и на этот раз уцелела. Она добралась до лагеря вместе с выжившими в битве товарищами. Никлаус и Вандерлук уже были там, и она поняла, что этих двоих связывает крепкая дружба. Никлаус казался довольным, но бледное лицо его с обострившимися чертами, с темными кругами под глазами выдавало смертельную усталость. Рана на ноге кровоточила — она открылась из-за той же усталости и беспрерывных скачек.
Тем не менее Ольгерсен не отходил от своих людей, подсчитывая, скольких потерял навсегда, а сколько еще может вернуться в строй. Затем он окликнул Вандерлука и попросил того подойти ближе.
— Увеличь-ка ставки в пари, — решительно сказал Никлаус. — Меня это подбодрит в следующий раз. Эти собаки совсем уже с цепи сорвались! — Он обернулся к Мери, которая пыталась, вытягивая руку, облегчить боль в плече. — Идем со мной. Кузен будет страшно рад нас видеть и с удовольствием подштопает.
Вот уж во что трудно поверить, если посмотреть, сколько сегодня раненых! Мери не поверила — и оказалась права: Таскай-Дробь, как она и ожидала, вымазанный кровью и до предела измученный, встретил их ворчанием и руганью. Правда, после все же подозвал фельдшера, чтобы тот снова прижег их раны. Фельдшер, в свою очередь, пообещал обоим, если они откажутся дать себе отдых, громадные уродливые шрамы на местах ранений. А хирург добавил, на этот раз вполне серьезно, что, когда они в следующий раз пойдут на такой риск, лично он оставит их подыхать на поле боя.
Вернувшись от лекарей, Никлаус сразу же приступил к написанию рапорта о состоявшемся сражении, а Мери, вслед за другими, пошла умываться к речке, протекавшей неподалеку от их позиций. До вечера они с Ольгерсеном так и не увиделись, и ей пришлось присоединиться к товарищам, затеявшим игру в карты.
