— Да-да, именно так, — без колебаний подтвердил старик. — Он прожил с нами два года. Но удивительно, что вдохновение снисходило на него отнюдь не у стола с ретортами. Нет. Он закрывался в подвале с этими сокровищами, брал в руки череп, смотрел в его пустые глазницы. Каждый день — по несколько часов подряд. Мальчик утверждал, что хрустальный череп успокаивает его, помогает мыслить, концентрировать внимание, анализировать приходящие в голову идеи и словно бы раскладывать их по полочкам. Но сам я могу утверждать, что никакой магии там не было, потому что когда я, по примеру Матье, взял в руки череп и уставился в его глазницы, надеясь, что стану гением, ничего подобного не произошло, и, положив его обратно, я остался точно таким, каким был. Впрочем, мальчик в любом случае был умнее и талантливее меня… Два года пролетело, и Матье покинул нас, он отправился в Венецию, где решил обосноваться, и череп увез с собой, сказав нам, что с его помощью станет помогать людям умерять их тревоги и волнения. Он мечтал объединить народы, прекратить войны, научиться предупреждать и останавливать эпидемии, словом, создать такой строй, при котором счастье будет поровну распределено между всеми людьми — от самых простых и подневольных до великих мира сего… Он мечтал о лучшем мире, сударыня, и я, такой, каков я есть, такой, каким вы меня видите, познавший сердца и грехи людские, способный похвастаться тем, что сразу безошибочно отличу невинного от виновного, просто по глазам, так вот, я, сударыня, склонился перед этим мальчиком, обнял его, как сына. Да он и стал нам сыном… Не знаю, хрустальный ли череп его вдохновил на эти немыслимые, эти нелепые в нашем мире, неосуществимые мечтания, но если и есть на Земле один-единственный человек, который хочет и может добиться их осуществления, то это Матье. Да, труд это долгий и тяжелый, задача непростая, но он и сейчас продолжает трудиться. От стариков, больных, обделенных судьбой, из тени он переходит к властным и богатым, от них — снова к нищим и сиротам… И со всеми он одинаков. Он повелел называть себя маркизом де Балетти, но мы-то, мы-то теперь знаем и его настоящее имя!
— Однажды он открылся нам, наш мальчик, — вздохнула мадам Дюма. — «Знайте, как бы я ни назывался сам и как бы ни называли меня другие, для вас, дорогие мои, я отныне и навсегда останусь вашим сыном, Матье Дюма, графом де Сен-Жермен», — написал он нам…
— Но почему же тогда «графом де Сен-Жермен»? — позволила себе удивиться Эмма.
— Из-за любовных писем Франциска I к Анне де Писсле. Мы нашли связку этих писем в одном из сундуков. Король подписывался в них так: «Я, Франсуа, граф де Сен-Жермен», видимо, из любви к городку Сен-Жермен-ан-Лэ, где обосновался. Замок там был перестроен его стараниями в соответствии со вкусами Анны де Писсле и часто служил приютом для влюбленных, прежде чем стать излюбленной резиденцией короля… Их гнездышком…
Эмма поднялась. Теперь она знала достаточно. Познакомиться с маркизом де Балетти в Венеции будет легче легкого.
— Благодарю вас, — поклонилась она хозяевам дома. — Я пришла сюда, движимая любопытством, ухожу — получив в подарок увлекательнейшую историю.
— Вы намерены теперь отправиться в Венецию? — спросил проницательный старик.
— И впрямь очень хочется посмотреть на этот череп. А на что он похож?
— На человеческий череп и похож, только прозрачный. Размеры те же. У него подвижная челюсть, и механизм ее действия столь же непостижим, сколь и структура напоминающего хрусталь материала, из которого череп изготовлен. Достаточно направить на него обычный луч света, и «хрусталь» начинает светиться. Из глубины. Признаюсь, ничего красивее я за свою жизнь не наблюдал…
— Надеюсь, ваш приемный сын удостоит меня знакомством, — сказала Эмма.
Мэтр Дюма, в свою очередь, встал, чтобы проводить гостью до двери.
У порога Эмма остановилась и задала еще один вопрос:
— А что позволяет вам думать, будто ваш Матье действительно нашел философский камень?
Взгляд старика заискрился лукавством:
— Мне было семьдесят три года, когда все это произошло, сударыня, а моей супруге пятьдесят. Сочтите сами, сколько нам теперь. Сочтите — и вы поймете, какие тут чудеса произошли.
Эмма разинула рот.
А старик, раскланиваясь, так подмигнул ей, так глянул, так сумел выразить в одном взгляде на нее и незаурядную мужскую силу, и неукротимое желание, и несокрушимое здоровье, что Эмме ничего больше не оставалось, кроме как ретироваться, пораженной очевидностью…
— Ну и лицо у вас сейчас, миледи, — удивился Джордж, дождавшись хозяйку и двинувшись ей навстречу. — Что это вас так потрясло там? И почему так долго? Я уже начал тревожиться…
Все, что Эмма смогла вымолвить ему в ответ, было число. Число — невозможное, невероятное. Число, которое опрокидывало все бытовавшие до сих пор представления о человеческой природе.
— Девяносто три! Мэтру Дюма девяносто три года! — ошеломленно твердила она.
