Фрида запрягла в повозку лошадь и отвезла знахарку в лес, а в таверне «Три подковы» началась, наконец, ночь, долгая, очень долгая ночь.
Мери до рассвета металась между бредом и сном.
Никлаус стоял на коленях у кровати, положив голову на влажные от пота простыни, вдыхая запах крови и жженной плоти, знакомый ему по битвам прошлых лет, но совсем новый теперь, когда закончилась эта последняя, выпавшая ему на долю. Время от времени, повинуясь непонятному ему самому инстинкту, он то подносил Энн-Мери к груди матери, то подсовывал той под бочок, следя только за одним: чтобы между двумя самыми дорогими ему сейчас на свете существами ни на секунду не прерывался телесный контакт — словно именно это могло спасти обеих.
— В последний раз, Мери, — клялся он шепотом. — Больше никогда, никогда! У нас больше не будет детей. Я никогда ничего не сделаю против твоей воли. Чего бы мне это ни стоило. Только живи, любовь моя, живи, прошу тебя, живи, я ведь сам и дня без тебя не протяну…
В конце концов Никлаус все-таки уснул, измученный этой бесконечной мольбой.
А проснулся оттого, что почувствовал на своих волосах руку жены. Мери была бледная, с запавшими глазами, но улыбалась. Другой рукой она прижимала к груди дочку, чуть ее покачивая. Никлаус склонился к ним, поцеловал обеих, мысленно благословил колдунью и возблагодарил Небо за то, что услышало его…
Матье Дюма, маркиз де Балетти, нежно, как коснулся бы волос женщины, в которую влюблен до безумия, провел рукой по совершенной округлости хрустального черепа, — так он делал каждую ночь уже в течение двадцати лет. Затем, строго следуя столь же незыблемому ритуалу, устроился напротив черепа в едва освещенной колеблющимися огоньками свечей комнате. Кресло приняло его в свои объятия, пустые орбиты черепа поглотили взгляд его темных глаз. Несмотря на почти полную темноту, хрусталь посверкивал и оживал, ловя малейший отблеск пламени. И маркиз в очередной раз задумался о том, чья душа стала узницей в этом хрустальном плену, откуда она взялась, как туда попала и почему обитает там? Он упорствовал в поисках ответа, применяя законы логики и опираясь на рациональную науку своего времени, но отлично понимал, что таким образом никакого ответа не получит.
Маркиз вздохнул.
Письмо от приемного отца, равно как и визит Эммы де Мортфонтен, продолжали его тревожить. Балетти волновала отнюдь не красота этой женщины, но уверенность в том, что она владеет по крайней мере частью разгадки. Той самой разгадки, за которую он отдал бы жизнь, богатство, душу, в конце концов! Его сжигало нетерпение, он стремился скорее все понять, но интуиция тут же услужливо подсказывала: стоп, уймись, никуда не надо торопиться!
Бывший ученик мэтра Дюма, он уже давно превзошел своего учителя. Благодаря странному излучению, шедшему от хрустального черепа, ему удалось самостоятельно сделать поистине сказочные открытия. Больше того: засыпая в этом кресле, он каждую ночь видел во сне (во сне ли?) удивительные места, города, не похожие ни на какие из знакомых ему, лицезрел исполненных ума и гуманности существ в ореолах света… И просыпался по утрам спокойный, одаренный новой мудростью, и все, что он делал днем после этого, ему удавалось легко, любой его поступок оказывался разумным и полезным. С каждым днем он чувствовал себя бодрее, жизнерадостнее, проницательнее. Интуиция его обострялась. Он становился лучше, и сам это понимал.
Именно по этой причине маркизу пришлось чрезвычайно быстро освоить науку притворства: теперь ему ничего не стоило придать лицу соответствующее выражение, тщательно подобрать слова, слукавить, чтобы раствориться в мире кажущихся сущностей, ложных подобий, сделаться в нем незаметным, таким как все. Маркиз де Балетти привык носить маску. Его образ жизни, его поведение были образом жизни и поведением богатого венецианца, и при этом он отлично сознавал, что в связи с тайными действиями и занятиями ему скорее грозит убийство, чем всеобщая любовь. И, кроме учеников, которых он находил по всему миру, никто на свете не знал, кем же был на самом деле этот обаятельный человек, наделенный в равной степени талантами рассказчика, музыканта и поэта…
Миновало уже три недели с тех пор, как он вернулся в Венецию и стал снова бывать в салонах. Миновало почти три недели со дня визита к нему Эммы де Мортфонтен — с того странного дня, когда они предприняли по отношению друг к другу попытку игры в соблазнение, не вылившуюся ни во что и не кончившуюся ничем. Город, где буйствовал карнавал, превратился в царство разгула и сладострастия. Балетти поглядывал на все это со стороны: не то чтобы он не любил любовь, чувственность его и теперь ничуть не уступала свойственной двадцатилетнему юноше, просто он утратил иллюзии. Женщины, которых он встречал в жизни и которых любил со всем пылом молодости, либо предали его, либо разочаровали. Он грезил об идеале, а ему подносили на блюде пустоту и фривольности.
