Корнель по-прежнему был начеку. Об осторожности ему нашептывал инстинкт, а Корнель знал, что, прислушавшись к его подсказкам, он ни разу потом не пожалел об этом. Они начали обход, удаляясь от церквушки переулком, который плавно поднимался по склону между домами. Жилища тут по большей части выглядели скромно, но слухи о добросердечии венецианцев оказались нисколько не преувеличенными: незваные гости везде получали то, о чем просили.
Они как раз были у прелестной лицом и телом женщины лет тридцати, в доме, где помещалась деревенская хлебная печь, когда послышались выстрелы.
— Тысяча чертей! — выругался Корнель и выбежал на улицу.
Ему и видеть было не надо, чтобы понять, что происходит. Имперцы окружили церковь и выбили оттуда французов. Спешить туда было бесполезно. Женщина быстро проговорила несколько слов по-итальянски, показывая пальцем на дверцу печи.
— Они все обыщут, — догадался Корнель.
— Ты ей доверяешь? Эта сучка вполне может нас выдать, — бросил Марлен.
— У нас нет выбора, — отрезал Бенуа. — Если мы отсюда выйдем, нас схватят.
— Хотел бы я знать, откуда они взялись.
— Presto, presto[9], — торопила их женщина.
— Ладно, будь по-твоему, красотка, — решил один из братьев Раймон и открыл дверцу. — Вперед, юнга, мы за тобой, — пригласил он Никлауса-младшего, и тот первым ринулся в печь.
Они едва успели влезть, как их окутала тьма.
— Belissima[10], — проговорил в темноте кто-то из близнецов. — Как только выберемся отсюда, я ее завалю, чтобы отблагодарить.
— Заткнись, — проворчал Корнель.
Но было слишком поздно. Никлаус-младший услышал и шепотом спросил:
— А что означает «завалить»?
Следом за сокрушенным вздохом Корнеля послышался приглушенный, но явно непристойный смех матросов.
Для маркиза де Балетти потянулись бесконечно долгие часы ожидания. Его снадобья остыли, и он то и дело смачивал ими обнаженное тело Мери, неотрывно за ней присматривая. Однако жар все не спадал. Маркиз уже знал причину этого, и она приводила его в ужас: Мери побывала в одной из больниц, которую он устроил в стороне от города, пошла следом за кем-то из его слуг.
Пьетро, его дворецкий, рассказал ему все, и вид у него при этом был удрученный.
— Она, синьор, взяла с меня обещание не рассказывать об этом. Мадам Мери хотела понять, насколько велики ваши благодеяния, и сделаться достойной их. На прошлой неделе она побывала в лепрозории, а в воскресенье — в приюте. И все это ее по-настоящему тронуло.
Балетти следовало бы его наказать за то, что ослушался приказа, но он не нашел в себе достаточно мужества. Мери захотела вблизи полюбоваться его щедротами. Зачем? Для того чтобы его в чем-то уличить? Или для того чтобы больше любить? Как бы там ни было, первым делом надо было объявить в доме карантин. Маркиз объяснил своим людям, что и они тоже могли заразиться. Запретил им выходить из дома и приближаться к Мери до тех пор, пока она не выздоровеет.
— Этот эликсир поможет вам не заболеть, если вы до сих пор не заразились, — объяснял он, заставляя каждого проглотить лекарство.
Он давал лекарство всем тем, кто ухаживал за больными, и самим больным. Чаще всего этого оказывалось достаточно. Однако четверо на прошлой неделе умерли. Ближайшие часы должны были стать для Мери решающими. Балетти удвоил дозу, но Мери продолжала обильно потеть, бормотала непонятные, бессвязные слова, прерывая их слезами и криками, и тогда он, лаская, унимал ее. Она беспрестанно призывала этого самого Никлауса, и если бы он так сильно не боялся ее потерять, то приревновал бы к нему.
Смочив полотенце в тазу, он снова повторил движения, которые проделывал за последнее время сотни раз. Мери улыбнулась, застонала от удовольствия. Балетти наклонился над ней, ловя ее дыхание, хотел было поцеловать, но тут она произнесла:
— Еще. Еще, Никлаус. Мне так нравится, когда ты меня купаешь.
Балетти замер, так и не осмелившись коснуться ее губами. Да к тому же и Мери уже выгнулась с криком, от которого он с головы до ног заледенел.
— Нет! — заклинала, молила она и металась на постели. — Оставьте его мне, маркиз, не отнимайте его у меня! Я сделаю все, что вы захотите!
Он отстранился от нее, словно опаленный лихорадкой, которая сжигала Мери.
— Господи боже мой, Мери, — простонал он, не выдержав этой пытки. — Да что же я тебе сделал, что я мог такого сделать, из-за чего ты так мучаешься?
Дверь отворилась, в печь проник косой вечерний свет, а с ним — живительный ветерок.
— Наконец-то, — проворчал Бенуа, — долгонько пришлось ждать.
Он первым выбрался наружу. За ним тотчас последовал Никлаус-младший, которому до смерти надоело томиться в этом неудобном убежище. Затем поочередно из печи вылезли братья Раймон, за ними — Корнель, который не на шутку разъярился, увидев Клемента Корка в окружении четверых матросов, угрожавших им пистолетами.
— Подлый негодяй! — проскрежетал он, схватив Никлауса и заталкивая его себе за спину.
Мальчик вскрикнул от удивления.
— Я тоже рад тебя видеть, — поклонился Корк.
Он небрежно пристроился на краешке стола, сумрачно глядя на Корнеля.
