Джордж выплыл только благодаря первому из своих неудачных экспериментов по созданию изображений с помощью света и химикатов. Когда отец попросил его вернуться в Ардмор-хаус, он сделал это даже с радостью: кто-то нуждался в нем. Это всегда прекрасно поначалу, до тех пор, пока ты не обнаружишь, что до тебя вообще-то никому нет дела.
— Ты же герцогиня, — сказал он, наконец, — а значит, имеешь право проводить время как хочешь.
— Когда-то я тоже так думала, но вот таким образом легче.
Джордж не мог контролировать, что она делает все время, в особенности если учесть, что представлять себя миру — или даже выживать в нем — противоречит ее наклонностям. Он это знал, но все равно отказался от собственного жилья и поменял свою жизнь, чтобы попытаться помочь ей.
Джордж не стал жалеть об этом. Он действительно помог, хотя себе, возможно, больше, чем матери. Никто не стал бы отрицать, что он изменился в лучшую сторону — и физически, и с точки зрения финансов — по сравнению с теми временами, когда снискал себе славу прожигателя жизни и повесы.
И герцогиня выжила. Вот, пожалуй, и все, о чем он мог отозваться добрыми словами. С тех пор все пошло своим чередом. Сейчас это больше походило на контроль, но… Разве взрослая дама, герцогиня заслуживала, чтобы ее бранили или за ней шпионили — даже те, кто ее любил?
Это непростой вопрос, но Джордж чувствовал, что ответ на него скорее «нет». Если отец позволял себе рушить их финансы своим пристрастием к картам, то матери должно быть позволено рушить здоровье употреблением опиума, но ему, тем не менее, не хотелось становиться частью их саморазрушения. Ни за что!
— Ты никогда даже не пыталась бороться ради нас, — заметил Джордж, не ожидая от нее ответа. — Ради мужа и детей. Ты сдалась опиуму.
Секундная ясность в ее глазах затуманилась, и она опять опустила веки:
— Это все карты. И твой отец. Если бы я не давала отпор, меня бы никогда не побили.
— Чушь! — возразил Джордж. — Если не даешь отпор, тебя будут бить постоянно.
А почему Джордж сам не сопротивлялся воле отца? Почему позволил ему игнорировать потребности семьи и годами вел себя как невидимка?
Он задумался о будущем. Чего ему действительно хочется добиться, на что хватит сил, помимо этого дела и проклятой тонтины? Он бросился как в омут с головой в план Касс, потому что его можно было осуществлять; все-таки причина не чувствовать себя никчемным, как тот, кто бесцельно тратит время и ненавидит себя за это. Даст Бог, он переживет своего отца и станет следующим герцогом Ардмором, но уже не было сил ждать того дня, чтобы стать более значимой личностью, чем потребитель тканей, чая и роскошных сливочных соусов у Антуана.
И поцелуев восхитительной женщины.
Он не хотел! Это было нечестно по отношению к отцу и уж точно нечестно по отношению к самому себе. Даже если ему никогда не удастся завоевать сердце Кассандры, он все равно станет гораздо лучше. Процесс стоит усилий, точно так же как упражнения в стрельбе из лука на заднем дворе.
Вслух Джордж решительно произнес:
— Я намерен довести дело тонтины до конца, а потом опять буду жить отдельно.
Пусть это было сказано под влиянием момента, но зато искренне, по крайней мере ощущалось как правда. И от него зависит, будет ли это действительно таковым.
Мать слабо улыбнулась:
— Чем будешь заниматься кроме этого? Опять проводить эксперименты со своей камерой?
— С камерой-обскурой, матушка. Камера — это помещение, а не устройство.
— Ты же понял, что я имела в виду.
— Да-да. Пожалуй, чем короче, тем проще. Пусть будет камера. Да, я буду работать с камерой.
Очень многое ему хотелось оставить на память, зафиксировать на бумаге, и не только облик Лили, который скрывался во времени, но и лицо матери, когда оно было молодым и свежим, когда ей было не все равно, что ее окружает, до того, как годы, заботы и опиум заключили ее в раковину.
И тогда он закончил свой ответ:
— А еще я напишу отцовскому управляющему в Беркшире. Пришло время научиться управлять поместьем, так как отцу до этого нет дела. Пришло время заставить их работать лучше.
Но первое, что надо сделать, это съехать из Ардмор-хауса, снять номер в гостинице, и прямо сегодня, а через несколько дней или недель, если потребуется, подыскать какую-нибудь приличную квартирку.
Джордж посмотрел на кольцо, золото с изумрудом, лежавшее на столе, и обернулся к матери:
— Мне больше не хочется оставаться здесь. Тебе придется рассчитывать на свои силы.
Но ее уже не было здесь — унесло прочь. Он понимал, что она сейчас там, где ей хорошо и комфортно.
Выходя из комнаты, Джордж чуть не сбил с ног горничную матери.
— Прошу прощения, милорд. Вы навещали ее светлость? — задыхаясь, спросила Гатисс. Одна ее рука была прижата к боку, словно там у нее закололо, а в другой был зажат знакомый пузырек с аптекарской наклейкой.
Джордж сказал ей, где оставил кольцо, и добавил:
— Герцогиня предупредила, что вы скоро вернетесь, к приему дозы.
