Она опустилась на колени и принялась собирать раскиданные по траве разноцветные нити, стараясь ничем не выдать Артуру своего волнения. Сознание того, что она любит, наполняло ее душу таким неизъяснимым восторгом, что у нее все дрожало внутри и на глаза навертывались слезы. Что же ей все-таки делать? Кристиан никогда ее не полюбит. Он был слишком изящен, слишком красив и более обворожителен, чем сирена. Изменчивый, как сам свет, таинственный, как движение далеких звезд, он был в то же время опасен, как дикий зверь, для любого, решившего его схватить. Возможно, когда-нибудь кто-то и сможет это сделать, но, без сомнения, и сам пострадает при этом.
— Артур, — проговорила она, пристально глядя на склонившегося посреди алых, серебряных и золотых нитей пажа. — Артур, тебе нравится лорд Монфор?
Мальчик сунул собранные нитки вместе с несколькими прилипшими к ним травинками в корзинку и поднял голову.
— Вначале он мне не нравился, госпожа, но после того как он спас меня от сэра Персиваля, я стал относиться к нему по-другому. В конце концов он же наполовину вор, и потом, он обещал показать мне, как срезают кошель с пояса купца.
— Это правда? Он так прямо тебе это и сказал? Ну, нет. Я тебе это не позволю. Я поговорю с лордом Монфором и скажу ему, чтобы он ничего такого тебе не показывал.
— Госпожа!
— Но я попрошу его отвести тебя в школу фехтования.
Лицо мальчика вспыхнуло от восторга. Не в силах сдерживать обуревавшие его чувства, он скакал вокруг Норы всю обратную дорогу до ее комнаты. Сама же она задавалась в это время мучительным вопросом: как же ей все-таки избежать брака с Персивалем Флеггом? Внезапно она вновь почувствовала стыд, вспомнив, как мгновенно сникла при первом же грубом окрике отца. И это после всех усилий Кристиана ей помочь! И Кристиан видел, как она струсила. Еще одно унижение у него на глазах. Кажется, когда бы они не встречались, она неизменно выставляла себя перед ним полной дурой.
А ей так хотелось, чтобы он ею восхищался. Сейчас, зная, что он, как и она, ненавидит жестокость, ненавидит всех этих фанатиков, совершавших преступления во имя веры, ей хотелось, чтобы у нее с ним было больше общего. Они могли бы вместе сражаться за принцессу Елизавету. Может, если бы ему стало известно о ее донесениях Вильяму Сесилу, он перестал бы считать ее мышью. Но она не могла сама сказать ему об этом.
Так и не придумав, что ей делать, Нора взял корзинку у Артура, отпустила его и направилась в маленький садик, где всегда оставляла свои донесения. Был уже почти час дня, время, назначенное ей для передачи сообщений. Пройдя галерею, где толпились придворные и просители, Нора подошла к двери, ведущей в самое близкое к садику крыло дворца, и взялась уже за ручку, когда кто-то позвал ее по имени. Это был Луис д'Атека.
— Я не испугал вас, госпожа Бекет? — спросил он, приблизившись.
Она присела перед ним в реверансе и покачала головой.
— Хорошо, — сказал он, — потому что мне хотелось бы поговорить с вами.
Он предложил ей руку, и Норе ничего другого не оставалось, как, оперевшись на нее, последовать за испанским грандом. Он привел ее в зал, отведенный для игры в карты. Там уже сидело за столом несколько придворных, которые не обратили на них никакого внимания. Нора опустилась на скамью в оконной нише, после чего д'Атека, прислонившись плечом к стене, склонился над ней, полностью отгородив от собравшихся в зале. Нора молча ждала, когда он заговорит, моля небеса, чтобы это было поскорее, так как времени у нее оставалось в обрез.
— Банкет у графа был великолепен, не правда ли? — начал наконец д'Атека. — За исключением, разумеется, обычного для англичан отсутствия декорума.
Д'Атека говорил с сильным акцентом, и Нора мгновение помедлила с ответом, боясь что-либо перепутать. Но, разобрав слова «банкет» и «великолепен», она тут же поспешила согласиться. Она согласилась бы с чем угодно, чтобы не вызывать раздражения одного из самых могущественных приспешников короля Филиппа. Д'Атека улыбнулся, и Норе пришло на ум сравнение с роскошно одетой ящерицей. Клинообразное лицо испанца походило на дольку апельсина, тело было гибким и худощавым. Прямые светлые волосы, голубые глаза и бледная кожа придавали ему вид аскета, чему, однако, противоречила роскошь его одежды и висевшая у него на груди цепь из оправленных в золото рубинов.
Нора смотрела на д'Атеку, с каждым мгновением все более холодея от страха. Никогда прежде испанец не обращал на нее особого внимания, а сейчас с его лица не сходила улыбка, улыбка палача, которая словно говорила, что он был бы счастлив держать в эту минуту в своей руке топор, дабы иметь возможность перерубить им ей шею.
— Клянусь распятием, госпожа, — нарушил затянувшееся молчание д'Атека, — весь двор жужжит, подозревая, что великолепный Кит воспылал к вам страстью.
— Это неправда, милорд. Все это одни только глупые разговоры.
