Ломая голову над решением, Джубайр ощущал на себе тяжесть отцовского плаща. Он знал, что настанет день, когда придется окончательно взвалить это бремя себе на плечи.
Принц уставился на свои покрытые запекшейся кровью руки – руки палача. Это была роль, которую он хорошо знал – та, из которой мог черпать силу и честь в это смутное время. Джубайр представил, как вручает своему отцу по возвращении голову Тазара хи Маара.
И поднял взгляд на Авалона:
– Собери всех, кого следует, и да будет так.
Укрывшись в низенькой чердачной клетушке над шорной мастерской, Тазар хи Маар внимательно наблюдал за раскинувшейся перед ним рыночной площадью. Легкий ветерок заносил через окошко едкий запах пропитанных мочой шкур, сушащихся во дворе.
Луна уже повисла над самым горизонтом, возвещая о том, что через пару колоколов начнется новый день. В этот ранний час на темной площади было тихо – лавки закрыты дощатыми щитами, а прилегающие улицы в основном пусты. По булыжной мостовой неспешно тарахтела одинокая повозка, запряженная гнедой кобылой, кучер которой клевал носом на облучке. Лошадь низко повесила голову, столь же безучастная ко всему окружающему. Бедная животина наверняка хорошо знала дорогу, поскольку проходила этим маршрутом бесчисленное количество раз.
Эта пара символизировала весь город.
«Навек обреченный брести по одному и тому пути, безразличный ко всему окружающему».
Тазар намеревался в корне изменить эту ситуацию – сорвать шоры с людских глаз и покончить с тиранией империй. Эта цель воспламеняла его кровь, и пламя это подпитывалось всем, чему он научился и что узнал за два десятилетия, проведенных в городе.
Мальчиком он учился в Бад’и Чаа – Доме Мудрости, но не как оскопленный послушник, а как низкорожденный слуга. Мать научила его читать чуть ли не в младенческом возрасте, что дало ему ключ к знаниям, запертым в этих мрачных стенах. Юный Тазар воровал книги, подслушивал на занятиях, пока мыл полы, и нашел себе среди учеников горстку наставников, которые сжалились над сынишкой простой посудомойки. Позже потребовалось торговать собственным телом, чтобы и дальше продолжать это тайное обучение.
Его образование было уникальным и в других отношениях. Его не сковывали порядки этой научной тюрьмы. Он был волен изучать все, что хотел, не опасаясь нарушить строгие схоластические догмы и диктат имперской идеологии. Тазар читал книги об открытых обществах с менее строгими нравами и желал того же для себя – а потом и для всех запертых в рамки кастовых ограничений и неспособных когда-либо подняться выше своего положения.
Со временем его незаурядный ум и способности были отмечены – в конце концов юношу подарили дворцу для службы в королевской резиденции. И с каждым годом в нем сильней закипало негодование. Прикрываясь свойственной слугам анонимностью, он наблюдал за тем, как вели себя имри. Отмечал щедрость их столов, в то время как все остальные голодали. Богатство их нарядов, тогда как другие люди дрожали зимними ночами от холода. Даже их смех и музыка, казалось, лишь заглушали для них рыдания и горестные стоны вокруг. Они были бесконечно жестоки, преисполнены высокомерия и прочно укоренились в собственном превосходстве и данном им по крови праве кровосмешения.
А еще Тазар потихоньку шпионил за худшими из них. В том числе и за Просветленной Розой Имри-Ка.
Ее гневные взгляды заставили обделаться со страху не одного слугу. Высокомерное самомнение ее было поистине безграничным – впрочем, и не совсем уж необоснованным. Аалийя и вправду заметно выбивалась из общего ряда имри, заметно превосходя своим интеллектом своих братьев и сестер. Именно этот ее изворотливый ум и позволил ей разоблачить Тазара, когда тому было шестнадцать. Он допустил ошибку, попытавшись подмазаться к ней, как в свое время к ученикам в школе. Но Аалийя раскусила его уловку, наверняка ощутив злобу, исходящую чуть ли не от его кожи.
Тазар едва успел скрыться в огромном густонаселенном городе, где в конце концов прибился к Шайн’ра, которые разделяли его амбиции и разожгли их еще ярче. И всего четыре года спустя, благодаря своей безжалостности и уму, сумел настолько пробиться наверх, чтобы возглавить их.
«И я добьюсь успеха там, где до сих пор терпело неудачу каждое из поколений».
Он представил себе лицо Аалийи, гладкое и накрашенное, сияющее тщеславием всех имри. Всего пару дней назад он был так близок к тому, чтобы…
С пыльных досок рядом с ним донесся крик:
– Вон они!
Тазар проследил взглядом туда, куда указывал Джамельш, его второй заместитель, – на дальнюю сторону площади. В поле зрения показались лошади в доспехах и столь же плотно закованные в броню всадники. Следом за ними катила боевая повозка, ощетинившаяся копьями и стрелами. Отражая слабый солнечный свет между зданиями, шлемы дюжины гвардейцев ярко сияли на темной площади.
