У входа был выставлен отряд вирлианских рыцарей. Их и без того багровые физиономии омрачала ярость, брови над суровыми глазами были угрожающе сдвинуты.
Двери уже были открыты. Вероятно, Врит и его спутники прибыли последними.
Исповедник вырвался вперед, не желая выглядеть опоздавшим. В комнате толпилось еще больше рыцарей. Торант явно не хотел рисковать тем, что убийцы все еще могли скрываться где-то поблизости.
Когда Врит вошел, его встретила тяжелая тишина, которая показалась ему еще более тревожной, чем гневные вопли Торанта. Он поспешил в глубь просторного салона. Помещение было задрапировано бархатом, затянуто дымком благовоний и освещено множеством золотых фонарей. Прямо впереди в большом очаге тлели угли. Слева от него кто-то поставил простецкого вида стол с кувшином вина и холодными закусками – сушеными фруктами, сыром и сухарями, чтобы собравшиеся могли наскоро перекусить перед тем, как обсудить это нападение и то, как на него реагировать.
Едва только войдя, Врит заметил, что у всех вирлианских рыцарей в помещении на одной стороне лица вытатуированы черные символы.
Сплошь Сребростражи.
Грудь у Врита сжалась, дыхание сперло. Он уже подозревал правду, и вскоре это подтвердилось.
Одеяла и меха с большой кровати справа от него были сорваны. У изножья ее в лужах крови лежали две женщины, почти обезглавленные – горло у каждой было перерезано до кости. На кровати в луже крови распростерлось еще одно тело, совершенно обнаженное и словно выставленное напоказ.
Короля Торанта, коронованного повелителя Халендии.
Изо рта у короля торчал клашанский меч – изогнутый клинок вошел прямо в горло, заставив его замолчать навсегда. Рукоять меча ярко блестела над его синими губами.
Принц Микейн стоял на коленях, прижавшись лбом к кровати и крепко сжимая руку отца – пальцы его глубоко впивались в холодную плоть.
Врит понял, что наверняка это принц созвал совет, чтобы сохранить смерть короля в тайне до тех пор, пока все они не смогут выработать дальнейший план действий.
Рядом с Микейном стоял капитан Торин, оберегая горе принца.
– Что же нам теперь делать? – пролепетал Балин.
Никто не ответил.
Врит не стал подходить ближе. Даже своим единственным глазом он прекрасно видел, что там на самом деле произошло. Его взгляд был по-прежнему прикован к рукояти этого изогнутого меча. Хотя та была поцарапана и истерта до блеска, на ее навершии виднелись углубления в тех местах, где рукоять некогда украшали драгоценные камни. Врит мысленно вставил эти рубины и сапфиры на место, вернув мечу былое величие.
Он сразу узнал этот клинок.
Это был меч принца Пактана – трофей, завоеванный Микейном пару недель назад.
Принц оторвал от кровати залитое слезами лицо.
Все они тут притворялись.
Утром в день зимнего солнцестояния Канте шел рядом с Аалийей по центральному проходу сводчатого тронного зала. Толпы, собравшиеся на переполненных галереях и аркадах по обе стороны от них, приветствовали их восторженными криками и хлопали в ладоши. Два золотых трона, равно как и взметнувшиеся над ними позолоченные крылья, были начищены до блеска и сверкали в солнечном свете, падавшем из круглого витражного окна.
Канте уставился на это солнечное сияние. Хотя с момента нападения прошел всего месяц, выбитую раму окна уже заменили и вставили в нее новые разноцветные стекла, вернув Просветленной Розе империи былое величие.
Такие же ремонтные работы проводились и на большей части подвергнувшегося вражескому нападению города.
Дворец и его тронный зал были отмыты от крови, а выбоины от взрывов тщательно заделаны. Из нижнего города и гавани доносились бесконечный перестук молотков и жужжание пил. Шум этот продолжался день и ночь. И хотя он мог раздражать слух, в нем звучала надежда.
Каменных Богов в заливе возвращали на пьедесталы, безвозвратно разбитые фигуры высекали заново. Возвышающийся над ними городок Экс’Ор был уже очищен от обломков, а его купальни восстановлены. После своего возвращения лишившийся руки Канте провел немало времени в его целебных кровавых ваннах, в компании Шута и Мёда.
Принц покосился на пустую половину своего рукава, приколотую сзади к локтю. Он все еще чувствовал вспышки боли в отсутствующей руке, но и она постепенно проходила – если не считать ночных кошмаров, которые все еще время от времени посещали его. Впрочем, Канте знал, что бесчисленное множество людей скорбели о куда более серьезных потерях, чем потеря руки.
Город целый месяц пребывал в трауре, в ходе которого устраивались большие и маленькие церемонии. Императора Маккара и принца Джубайра проводили в последний путь с большой пышностью, как и подобало их статусу.
