Всю жизнь потом я не переставал удивляться: сидели два её женатых сына, сидели две её снохи, сидел дед – и никто не сказал ни слова упрёка отцу, никто за мать не заступился.
Помню ещё один случай. Была Масленица, тоже воскресенье. Мать печёт сладкие пирожки и кладёт в большую корзину (семья-то – 14 душ), посыпая сахаром, чтоб слаще было. Сели за стол, отец взял один пирожок, откусил, поморщился, потом взял всю корзину и бросил к порогу. Все в недоумении. Оказалось – мать вместо сахара сыпала соль… Посмеялись.
Иногда мать захочет всё-таки досадить отцу – и начинает говорить что-то поперёк. Отец начинает хмурить брови. Мать встаёт, пятится к двери и продолжает говорить. Отец нашаривает на столе первое, что попало, – буханку хлеба, плошку со щами… Мать уже взялась за дверную скобу. Отец швыряет буханку или чашку в мать, но та уже успела выбежать и захлопнуть дверь. Минут через пять она возвращается в дом и садится рядом с отцом. Инцидент окончен.
Отец был настолько же вспыльчив, насколько и отходчив. Повторяю: нас, детей, он никогда не наказывал. Зато помню, как нас наказала однажды старшая сноха Анастасия: мы часто обижали девочку Клавдию, она была одна девочка в семье, её все лелеяли, ласкали – и вот она заплакала с печки. Анастасия взяла полотенце, скрутила его, залезла на печь и стала хлестать этим полотенцем всех без разбора – всех, кроме Клавдии. При этом моя мать пьёт чай из блюдца и на наш визг даже головы не поворачивает. Вторая сноха Вера тоже не обращает внимания, хотя в числе тех, кому попало, были два её сына.
Мне, конечно, не было больно, зато очень обидно; на мою обиду никто внимания не обращал.
Ясно помню ещё один случай.
Нас привели в школу, в первый класс. В школе нашей три класса одновременно (младший, средний, старший) учил один учитель Анатолий Николаевич, причём все три класса, человек восемьдесят, сидели в одном большом помещении. Вот прошли мы буквы, дошли до последних: Ш, Щ, и при самостоятельном чтении, как только мне попадаются эти самые разнесчастные буквы, между зубов у меня получается слабый свист.
– Кто свистит? – строго спрашивает учитель.
Все молчат. Урок возобновляется, и снова у меня свист. Тут Анатолий Николаевич уже отыскивает меня и приказывает идти домой за матерью-отцом.
Всю жизнь помнил и буду помнить, как я еле живой от страха и стыда шёл вдоль села с ранцем за плечами к дому, думая, что весь народ только на меня и смотрит. Пришёл домой. Что я говорил родителям – не помню, зато хорошо запомнил, как меня поставили за дверь, где висела одежда, и кто бы ни входил в дом, свои или чужие, – всем говорили: «Посмотрите на него, выгнали из школы!».
Это было величайшее мученье – страдать, будучи невиновным…
Первой надо мной сжалилась моя сестра Аня. Она меня освободила от пытки, пошла в школу и объяснилась. Всё встало на место.
Учился я очень хорошо и прилежно, хотя было тяжёлое и бурное время, 1919 год. Страшный голод. Ему предшествовала Октябрьская революция – осень семнадцатого, мне тогда было шесть лет; хорошо помню, что по селу проходили люди, много людей, с красными флагами, пели «Варшавянку», «Смело, товарищи, в ногу…» и «Вы жертвою пали…». События мне объясняла сестра; я, правда, ничего не понял тогда. Помню ещё делёж товаров из магазина Папулиных (вернее сказать, грабёж). Мне тогда, помню, досталась огромная сковорода, я её до дома еле донёс; мать меня за неё отругала и велела нести обратно, но я не понёс, и сковорода эта долго у нас валялась, напоминая о грабеже, о «товарищах», как с насмешкой называл дед большевиков: «Дожили товарищи: нет соли, спичек, ничего нет…».
Вернусь к первому году моего школьного учения. Весна, 1920 год. Уже сошёл снег, речка вскрылась и начала выходить из берегов, и, идя в школу, надо было делать большой крюк (почему и запомнилось). Школа располагалась на отшибе, она была типовая, церковно-приходская, выстроена напротив старообрядческой церкви.
В один из дней в апреле этого года, в самую распутицу, над селом неожиданно раздался колокольный звон, набат. Все ученики сразу же выбежали из школы.
Я увидел идущие по улице подводы, сани, запряжённые лошадьми, а на этих санях стояли гробы, обитые красным кумачом. Гробов было семь. Их сняли с саней и поставили в ряд возле церкви.
Как я узнал из рассказов, восемь человек коммунистов из нашего села отправились в соседнее, километров за пятнадцать, на хлебозаготовку. Возглавлял их один из наших учителей, Андрей Андреевич.
В том селе против новой власти был заговор; как только раздался набат, весь народ сбежался на площадь к амбарам, где хранилось конфискованное зерно. Подобный случай описан у Шолохова, но я передаю события со слов очевидцев.
