В 14–15 лет я уже самостоятельно пахал, обрабатывал землю. Под руководством деда косил сено. Хорошо помню, как мы хоронили отца. Было это в разгар осеннего сева озимых. Вернувшись с похорон, мы отобедали, и дедушка приказал всем ехать в поле. Я удивился: в такой день… И тогда он сказал: живой думает о живом. Отца не вернёшь, а нам жить надо. День год кормит, поедем… Отец был у него единственным сыном.
С этих дней мы добывали на жизнь тем, что вывозили из лесу брёвна на лесопильню (или по подряду в город Ворсму, за 25 вёрст). Дерево толщиной в полметра надо было спилить, обработать, положить на сани и вывезти. Дед работал одной рукой, я, мальчонка, как мог, ему помогал. И он, и я уставали до изнеможения, но чтобы дед жаловался на судьбу – я не слышал.
Прожил он долгую жизнь, почти 80 лет, пережил почти всех в нашей семье и умер только в 1934 году.
Он не молился, в церковь при мне ни разу не ходил. Похоронили его, как он завещал, по старообрядческой вере. В моленной отпевали старухи.
Светлая память тебе, дедушка Митюха!
С моим отцом Василием Митричем я расстался в 1926 году, когда я был четырнадцатилетним подростком. Фотокарточки отца не сохранилось. Но прошло более 60 лет, а я представляю его себе так, как будто расстался с ним вчера.
«В детстве мы сплетаем золотой клубок впечатлений, который потом разматываем всю жизнь», – сказал Пётр Ильич Чайковский. Это очень верно по отношению ко всем нам. Я помню многие моменты в мельчайших подробностях…
Я уже говорил о том, что отец долго и очень сильно болел. Причём не лежал в постели, а сидел на стуле, сидел и день и ночь, не вставая и не разгибаясь. Голова его лежала на руках, сложенных на столе. Изредка он стонал, когда терпеть было вовсе невозможно.
Помогали ему обезболивающие порошки, которые продавал фельдшер. Это был низкого роста, толстый и какой-то круглый человек с глазами навыкате. Толстые короткие пальцы, сжимающие подачку. Мать низко кланялась ему и умоляла дать порошков. Он отказывал, а потом давал по нескольку штук, когда мать приносила ему масла, яиц или сала. Потом она уже не ходила к нему без какого-либо подарка. Видимо, и денег давала, потому что иногда посылала и меня за порошками, сказав: «Иди, я ему уже уплатила». Я приносил, и отцу на какое-то время становилось легче. Мы только теперь знаем, что такое рак, а тогда этого слова даже не слышали…
Когда отец стал умирать, народу набилась полна комната – это было в деревнях обычным явлением. Смотреть, как уходит из жизни человек, приходили многие. Я, повторяю, был ещё ребёнок, но уже много раз присутствовал при смерти, при последнем дыхании человека. По вере религиозной предполагалось видеть, как душа расстаётся с телом, как морщится умирающий, испив чашу горькую.
В деревне я видел много всевозможных болезней: в частности, в каждом почти доме люди болели оспой, выживали редко; чудом выжил и мой брат Фёдор, он был потом рябым – это результат подживающих на лице струпьев, которые очень чесались, до того, что больному связывали руки. На них было страшно даже смотреть. На моих глазах умирала от оспы красивая-красивая девочка, дочка соседей. Поголовно косил людей тиф. Я тоже переболел брюшным тифом, и только самоотверженность матери, выходившей меня, позволила мне выжить. Мать потом сама заболела, заразившись от меня.
Когда отец прекратил дышать, мать заголосила, с причитаниями («и на кого ты нас оставил…»). По покойнику стали читать Псалтырь, зажгли свечи, положили его на кровать, распрямили. Меня послали на почту давать телеграмму моей сестре Анне, его дочери, она жила в городе Павлово. Я даю телеграмму, возвращаюь домой и с ужасом вижу: отец лежит на кровати с открытыми глазами и поводит ими. Он что-то хотел сказать, но язык уже не повиновался ему. Я подумал с испугом: «Как это я обманул Анну, послав ей телеграмму, что отец умер, а он ещё живой?..»
Через несколько часов, уже в беспамятстве, отец умер.
Мои первые воспоминания о нём относятся ко времени, когда ему было уже более пятидесяти лет. Он был среднего роста, коренаст, с окладистой рыжей бородой и чёрными густыми волосами, стриженными «под кружок», он мазал их маслом и расчёсывал на пробор, а когда чем-то бывал возбуждён, то обеими руками отбрасывал их назад, и они топорщились. За своей внешностью он очень следил, и мать часто подшучивала над ним. Помню, он один, наверное, из всего села ходил в яловых сапогах, – может, потому что его отец, а мой дедушка сапоги шил сам. Часто я видел его у свахи матери, вдовой Анастасии: сидит, бывало, подолгу, пьёт чай. Мать меня иногда посылала за ним.
В армии он не служил, так как, согласно закону, в армию последнего сына, «кормильца», не брали, а отец мой был у своих отца с матерью единственным сыном.
